Броненосец

Бойд Уильям

— Не совсем так, — повторил он осторожно. Он никак не мог разобрать, что слышит в ее голосе — наивность или, напротив, злую иронию.

— Нет. Слишком хорошо звучит, чтоб быть правдой, я думаю.

Значит, ирония, решил Лоример. Глубокая ирония.

Он разглядывал ее, и она тоже смотрела ему прямо в глаза. Как нелепо, подумал он, быстро проанализировав свои чувства. Невероятно, но факт: он был бы счастлив сидеть так часами, просто разглядывая ее лицо. А еще он ощущал какую-то легкость, будто тело утратило всякую материальность; ему казалось, что он сделан из полистирола или из древесины бальзы. Она могла бы легчайшим ударом столкнуть его с места, одним щелчком выкинуть его из «Кафе Греко».

— М-м-м-м… — задумчиво протянула она. — Мне кажется, ты хочешь меня поцеловать.

—

Да. Больше всего на свете.

— У тебя красивые губы, — заметила она. — И красивые усталые глаза.

Он подумал, нельзя ли ему нагнуться и припасть к ее губам своими.

— Может, я и позволила бы тебе поцеловать меня, — продолжала Флавия, — если бы ты удосужился побриться перед свиданием со мной.

— Жаль. — Какое никчемное слово, подумал он, разве оно способно выразить чудовищное сожаление, охватившее его.

— Ты когда-нибудь лжешь, Лоример Блэк?

— Да. А ты?

— А мне ты когда-нибудь лгал? За время нашего короткого знакомства?

— Нет. То есть да, но это была белая ложь, у меня были добрые…

— Мы знакомы всего пять минут, и ты уже успел наврать мне?

— Я и про это мог наврать.

Тут она рассмеялась.

— Извини, что опоздал, солнышко, — послышался у него за плечом мужской голос.

Лоример обернулся и увидел высокого мужчину, смуглого, как он сам, с модной растрепанной прической, лет на пять старше его самого. Лоример быстро оглядел его: темная щетина, длинные волнистые волосы, худое, красивое и умное — но недоброе — лицо.

— Лучше поздно, чем никогда, — сказала Флавия. — Хорошо, здесь оказался Лоример, мой старый приятель, а не то я бы со скуки умерла.

Лоример улыбнулся, почувствовав, что теперь этот человек, в свой черед, изучает его, рассматривает оценивающе.

— Лоример, ты ведь, кажется, еще не знаком с Нуном?

Нун?

— Нет. Добрый день, Нун, — поздоровался Лоример, придавая своему лицу безразличное выражение. Это было нетрудно: он уже почувствовал, как его тело вновь обрело тяжесть, массу, вес.

— Нун Малинверно, муж номер один.

Малинверно лениво поздоровался, а потом снова обратился к Флавии:

— Нам пора, зайчик.

Флавия потушила сигарету, обвязала вокруг шеи свой длинный шарф и надела куртку.

— Приятно было повидаться, Лоример, — сказала она. Малинверно уже двинулся к выходу, не сводя глаз с них обоих. — Ах да, — вспомнила она. — Ты забыл дать мне телефон Пола.

— Конечно, — отозвался Лоример, внезапно почувствовав гордость за ее хитрость. Он взял ручку, записал свой номер телефона и адрес на полях «Стэндарда», потом оторвал от газеты этот клочок и вручил ей. — Пол сказал, звони в любое время. Двадцать четыре часа в сутки.

— Ладно, спасибо, — ответила она невозмутимо. Они вышли из «Кафе Греко», Малинверно обнял ее за шею, и Лоример отвернулся. Он не желал видеть их вместе на улице — мужа с женой. Он не обиделся на нее за то, что она подстроила здесь же встречу с мужем (обычная подстраховка, рассудил он); напротив, его согревало ощущение, что теперь они сообщники, заговорщики. Он знал, что они увидятся снова: от него не мог укрыться тот заряд взаимного притяжения, который проскакивает между двумя людьми. И он знал, что она обязательно позвонит ему: ей понравились его красивые усталые глаза.

104. Pavor nocturnus.Жерар де Нерваль говорил: «Наши сны — это вторая жизнь. Я так и не научился без содрогания проходить через эти врата слоновой кости, ведущие в невидимый мир». Я понимаю, что он имел в виду: подобно тому, как есть в жизни нечто хорошее, нечто такое, что питает, утешает и восстанавливает силы, существует и дурная сторона — тревожная, пугающая, и сон здесь не исключение. Сомнамбулизм, сомнилоквия, апноэ, энурез, бруксизм, инкубус, павор ноктурнус. Снохождение, сноговорение, храп, недержание мочи, скрежет зубовный, кошмар, ночные страхи.

Книга преображения

В ту ночь он почти не спал. Ничего удивительного: он не слишком-то хотел засыпать — его голова была занята мыслями о встрече с Флавией. Он без особого успеха анализировал

различные противоречивые подробности, почти не продвигаясь в истолковании зыбких нюансов и настроений — всех этих мгновений враждебности и дружелюбия, ироничных и ласковых интонаций, любопытных и недоверчивых взглядов. К чему же все это сводилось? А это предложение о поцелуе — что оно означало? Говорила она серьезно, или это была просто бравада, попытка соблазнения — или жестокая форма издевательства? Он лежал в постели, прислушиваясь к нарастающей ночной тишине, которая всегда лишь приближалась к полному беззвучию, но никогда не достигала его: ему то и дело мешал то скрип тормозов далекого грузовика, то сирена или автомобильная сигнализация, то шум от двигателя такси. А еще позднее, в предутренние часы, появлялись первые реактивные самолеты, прилетавшие с Дальнего Востока — из Сингапура и Дели, из Токио и Бангкока. Они снижались и пролетали над городом, устремляясь к своей конечной цели в аэропорту Хитроу, и басовитый гул их моторов напоминал звуки морской волны, будто медленно разбивавшейся где-то в вышине. Потом Лоример все-таки ненадолго уснул, и в голове его поселилась странная убежденность: он точно знал, что теперь его жизнь круто изменилась, отныне ничто не будет как прежде.

Глава десятая

Когда Лоример пришел на работу, он услышал, как Хогг громко распевает: «Моя подружка в Каламазу-зу-зу», и — сразу понял, что Торквил уволен.

Он задержался, переждал, пока Хогг пройдет, и незаметно проскользнул к себе в кабинет. Там он тихо сел за стол и принялся усердно просматривать газетные вырезки про Дэвида Уоттса, а потом читать по диагонали его небрежно, на скорую руку написанную биографию, вышедшую пару лет назад и озаглавленную «Дэвид Уоттс: По Ту Сторону Загадки». Выяснился самый интригующий факт его биографии — а именно то, что «Дэвид Уоттс» — сценическое имя. Родился же он под именем Мартина Фостера в Слоу, где его отец работал в Водном департаменте Темзы помощником управляющего обширными работами на полях орошения к западу от аэропорта Хитроу. Любопытно, подивился Лоример, зачем это он сменил одно невыразительное имя на другое. Остальные подробности его жизни на пути к признанию и славе были ничем не примечательны. Он был единственным ребенком в семье, способным и необщительным, рано проявил талант к музыке. Потом он бросил учебу в Королевском колледже и вместе с приятелем, Тони Энтони (может, это тоже сценическое имя?), сколотил рок-квартет, который вначале назывался просто «Команда», а потом преобразовался в «Дэвида Уоттса и Команду». Первые три их альбома стали дважды платиновыми; был затянувшийся флирт с девушкой по имени Даниэль, которая сначала работала в каком-то музыкальном издании, а потом сделалась любовницей Дэвида Уоттса и переехала жить к нему; они вместе совершили два аншлаговых турне в США… Лоример был разочарован: пока все очень предсказуемо. Биография завершалась на бравурной ноте, пророча звезде блестящее будущее: оставалось завоевать весь мир; ходили слухи о беременности Даниэль; творческие силы были неиссякаемы. Казалось, что нет ничего невозможного.

Все это было написано два года назад, а газетные вырезки восполняли эту историю с того места, на котором закончилась биография. Роман с Даниэль натолкнулся на риф: она ушла от Дэвида, заболела, сделалась анорексичкой, исчезла, вероятно, вытравила плод (это породило бесконечные сплетни в «желтой» прессе о пропавшем ребенке Дэвида Уоттса). Группа музыкантов с треском распалась; Тони Энтони предъявил иск, а потом уладил дело без суда. Даниэль обнаружилась в Лос-Анджелесе — едва откачанная, изможденная, отверженная. Теперь она жила с каким-то опустившимся бывшим рок-музыкантом и с привычной и неутомимой злобой поливала грязью Дэвида Уоттса («эго-маньяк», «неуправляемый урод», «сатанист», «нацист», «коммунист», «марсианин», «отморозок» и так далее). Дэвид Уоттс выпустил свой первый сольный альбом, наняв лучших в мире «сейшн»-музыкантов, — «Ангцирти», который, вопреки всем ожиданиям, стал продаваться лучше всех прежних. Было запланировано восемнадцатимесячное мировое турне по тридцати пяти странам. Вот тогда-то у Дэвида Уоттса и случился нервный срыв.