Брокен-Харбор
Шрифт:
– Может, и раньше. Но точно летом.
Я мысленно завязал узелок на память: просмотреть распечатку телефонных разговоров Дженни и найти вечерние звонки Фионе, а также проверить, не сообщал ли кто-нибудь, что видел на Оушен-Вью подозрительных чужаков.
– И с тех пор подобных проблем у них не возникало?
Фиона быстро вдохнула, и я услышал, как хрипит ее сдавленное горло.
– Возможно, были и другие случаи, но после того разговора Дженни ничего бы мне не рассказала. – У нее задрожал голос. – Я ей говорю: “Возьми себя в руки, хватит пороть чушь”.
4
Больше мы в тот день ничего из Фионы не вытянули – успокаивать ее было некогда. Прибыл еще один полицейский, и я поручил ему записать имена и телефоны родственников, работодателей, коллег и друзей детства Фионы, Дженни и Пэта, отвезти Фиону в больницу и проследить, чтобы она не распускала язык при репортерах. Потом мы передали ее, плачущую, с рук на руки.
Не успели мы отвернуться, как я уже вытащил мобильник и начал набирать номер – воспользоваться рацией было бы проще, но нынче слишком у многих журналюг и психов имеются сканеры. Я взял Ричи за локоть и повел по дороге. С моря все еще дул мощный и свежий ветер, взлохмачивая волосы Ричи. Я почувствовал на губах вкус соли. Вместо пешеходных дорожек в нестриженой траве были протоптаны узкие тропинки.
Бернадетта соединила меня с полицейским, который находился в больнице с Дженни Спейн. Судя по голосу, ему было лет двенадцать, он вырос на какой-то ферме и обладал анальным типом характера – то есть то, что надо. Я отдал распоряжения: как только Дженнифер Спейн закончат оперировать – если, конечно, она выживет, – ее нужно положить в отдельную палату, а он, словно ротвейлер, должен охранять вход. Впускать в палату сугубо по удостоверениям и в сопровождении полицейских, а родных не пускать вообще.
– Сестра потерпевшей отправится в больницу с минуты на минуту, рано или поздно явится и их мать. Заходить в палату они не должны.
Ричи грыз ноготь, наклонив голову, но, услышав эти слова, вскинул глаза на меня.
– Если они потребуют объяснений, а они потребуют, не говори им, что действуешь в соответствии с моими распоряжениями. Извинись, скажи, что таков порядок, а ты не уполномочен его нарушать, и повторяй это, пока они не отстанут. И, сынок, найди себе стул поудобней. Скорее всего, ты там надолго. – Я дал отбой.
Ричи прищурился, глядя на меня против солнца.
– Думаешь, перебор? – спросил я.
Он пожал плечами:
– Если сестра говорит правду и к Спейнам на самом деле кто-то влез, то история и впрямь жутковатая.
– По-твоему, я ставлю усиленную охрану, потому что сестра рассказала жутковатую историю?
Он шагнул назад, поднимая руки, и я сообразил, что повысил на него голос.
– Я просто имел в виду…
– Приятель, для меня ничего “жутковатого” не существует. Жуть – это для детишек в Хэллоуин. Я просто стараюсь прикрыть все тылы. Представь,
– Нет.
– Нет. Вот и я тоже. И готов немного хватить через край, лишь бы этого избежать. А теперь давай отведем тебя в дом, пока большой злой ветер не застудил твои крошечные яички.
Пока мы возвращались к подъездной дорожке Спейнов, Ричи держал рот на замке, но потом осторожно сказал:
– Родственники.
– Что с ними?
– Вы не хотите, чтобы они ее видели?
– Не хочу. Тебе удалось уловить самое важное в показаниях Фионы, помимо страшной жути?
– У нее были ключи, – неохотно сказал он.
– Да. У нее были ключи.
– Она сама не своя от горя. Может, я и простак, но мне не показалось, что она притворяется.
– Может, да, а может, и нет. Я знаю одно: у нее были ключи.
– Спейны чудесные, любят друг друга, любят детей… Она говорила о них так, словно они до сих пор живы.
– И что? Если она прикидывалась раньше, то могла изобразить и это. К тому же ее отношения с сестрой вовсе не так просты, как она пытается представить. Нет, нам предстоит посвятить еще немало времени Фионе Рафферти.
– Точно, – сказал Ричи.
Я толкнул дверь, но он замешкался на пороге, топча коврик и потирая затылок.
– В чем дело? – спросил я, смягчив голос.
– Она сказала еще кое-что.
– Что?
– Надувные замки стоят недешево. Сестра хотела арендовать такой по случаю первого причастия дочери. Пара сотен.
– Ты это к чему?
– Их финансы. В феврале Патрика сокращают, так? В апреле они еще при деньгах и привозят надувной замок на день рождения Эммы. Но примерно в июле им уже не на что поменять замки, хотя Дженни кажется, что в доме кто-то побывал.
– Ну и что? Просто у Патрика закончилось выходное пособие.
– Да, скорее всего. Как раз об этом я и говорю: пособие закончилось слишком быстро. У меня полно друзей, которые потеряли работу, но всем, кто провел на одном месте несколько лет, выплатили столько, что хватит надолго – если соблюдать экономию.
– И какие у тебя версии? Азартные игры? Наркотики? Шантаж? – В нашей стране пьянство даст сто очков вперед остальным порокам, но спустить все сбережения на бухло за несколько месяцев не получится.
Ричи пожал плечами:
– Возможно. Или они просто продолжали тратиться так, словно Пэт по-прежнему зарабатывает. Некоторые мои приятели тоже так делали.
– В этом все ваше поколение – твое, Пэта и Дженни. Никогда не сидели на мели, не видели страну в кризисе, потому не смекнули бы, что к чему, даже начнись он у вас на глазах. Вам хорошо живется – гораздо лучше, чем моему поколению: половина из нас может купаться в деньгах и при этом экономить на второй паре башмаков, а то как бы не обнищать. Но у вашего стиля жизни есть и свои недостатки.