Бро
Шрифт:
— Ну, ты и попал, Тик… — шепнул я.
«Военный билет». Бравый сержант Осокин отслужил три года в погранвойсках. Имеет благодарности от командования.
— Молодец…
На черно-белых фото он же. А вот и девушка. Серьезная, но глаза улыбаются. На обороте снимка шариковой ручкой начертано: «VIII/66 г.» Ниже размашисто черкнуто карандашом: «Алёна», а в самом низу приписано чернилами, бисерно: «Любименькая!»
Могу спорить, что почерк — девичий…
Захотелось помычать, мотая чумной головой. Это все-таки
Я перебрал ворох газет на столе. «Знамя труда». О, как… «Орган Приозерненского горкома КПСС»...
«К-как? Меня что, в Приозерный занесло?» — одурело покрутив головой, я зашуршал свежим номером — от него тянуло типографской краской.
Когда ж тебя напечатали, орган? Ответ на первой полосе…
В верхнем углу слева четко оттиснулось: «7 апреля 1967 года».
«Я попал…»
Мысли неслись вихрем. Меня даже как будто качало от дикой турбуленции. Думалось обо всем сразу, и вперемешку.
Вернуться? А как? И зачем? Тебе что, реально нравится лживый мир «воровского капитализма»? А что мне здесь делать?! В чужом теле? Но он же тебе помог, Арлен этот… или Марлен! Без него ты бы не отмахался. Ну, да, возможно, что это действительно был он. Но жить чужой жизнью… А у тебя что, своя жизнь была?
— Марик…
Голос прозвучал до того нежно и любовно, что даже моя трусоватая натура не вздрогнула. В дверях, изящно изогнув бедро, стояла давешняя девушка, нисколько не тая наготы.
«Шатенка… — мелькнуло у меня. — А я думал — брюнетка…»
Амфорная линия Алёнкиных стройных бедер западала в тоненькую талию, а груди круглились весомо и дерзко. Лобок девушка не брила, но редкие рыжеватые волосики даже вприглядку казались шелковистыми.
— Ты чего не спишь? — она продефилировала, и гибко присела ко мне на коленки, обняла за шею и уложила голову на мое плечо.
— Да вот… — затрудненно вымолвил я, проводя ладонью по узкой спине, вминая пальцы в туготу ягодиц. — Вспомнил тут…
— Думаешь, редактор тебя заругает? — смешливо фыркнула Алёна. — Завтра же выходной! Забыл?[2]
Касания гладкого и упругого сбивали с мысли, уводя в жаркую блаженную тьму. Я осмелился поцеловать девушку, и она пылко ответила, выдохнув:
— Пошли скорей! А хочешь… Давай, прямо здесь?
Задыхаясь, я легко подхватил Алёну на руки и унес в спальню.
Проснулся я засветло. Шевельнулся — и ощутил слабую тянущую боль. Муравчики пробежали по всему телу.
«Я вернулся?..»
Да… Вон мое пластиковое окно… И завешано не тюлем, а дурацкими еврожалюзи. Хм… И 1967 год мне приснился? Ага… Чтоб ты еще придумал! Забыл уже, как с Аленкой занимался тем, чего в СССР нет? Три раза, до самого утра…
«Неугомонная…» —
Если всё у нас было по правде, если ты реально угодил в прошлое, то сейчас Алёна — старуха. Время, время…
Погрузиться в философический омут мне не дали ласковые руки, огладившие мои шею и плечи. Я пристыл к дивану, совершенно ошалев, а мне в спину уткнулись две тугие округлости.
«Алёна… здесь?!»
Быстро перекатившись, и вовсе перестал дышать. На меня, игриво улыбаясь, смотрела Марина. Она откинула жаркое одеяло, и прильнула ко мне.
— Милый… милый Тик… — сбивчиво шептала девушка. — Знаешь… Я проснулась под утро — и перепугалась. Вдруг, думаю, всё было сном, вечерней грёзой, и ты вовсе не выходил вчера, не искал меня, не увел от глупых подружек… И мы не гуляли допоздна, и ты не целовал мне шею, да так, что мои ноги слабели, как у школьницы… А потом я открыла глаза — и увидела твою спину. Сама же ее всю исцарапала! И сразу такое счастье...
Я не разумел, чье время тянет мою мировую линию, и что за пространство вокруг. Да какая разница! Мы лежали в постели, я и Марина. Вместе! Так близко, как только могут быть мужчина и женщина.
У меня внутри всё сжималось и трепетало от детского или животного восторга. Остановись, мгновенье? О, нет! Пусть оно длится и длится, до бесконечности!
— Ты не представляешь, — выговорил я отрывисто, — как долго я мечтал исцеловать… Шейку? Да, и ее! Всю тебя, от ушек до пяток!
Девушка засмеялась, свободно и заливисто, а затем легла на спину, поджав ноги.
— Постучи! — хихикнула она.
Я сел, и постучал по ладной коленке.
— Войдите! — пискнула Марина, и раздвинула ножки.
Возлюбленная ускакала в универ, а я еще долго валялся, отходя от чудес последних суток. Моя жизнь завязала хитроумную временную петлю, угодив мне полностью — и через край.
Я медленно встал, глянул на измятые простыни, и засмеялся.
Мир оборотился ко мне своей прекрасной стороной — с влюбленными так бывает.
Напевая, я обошел квартиру, ища отгадки, и нашел их в кабинете. Монитор компа чернел в спящем режиме, а моя рабочая тетрадь лежала, раскрытая на середине. Страница выдавала нервный, но красивый почерк, не чета моему:
«Здравствуй, Игнат.
Меня зовут Марлен. Марлен Осокин. Я из 1967 года. Спасибо тебе! Всегда мечтал попасть в будущее, увидеть, как потомки живут при коммунизме! Я не знаю, как это у тебя получилось… Я вообще ничего не знаю, и не понимаю! Где ты? А я? Я тут навсегда или на время? Если ты читаешь мою записку, значит, второе верней.