Бриг «Артемида»
Шрифт:
Перед сном велись в кубрике всякие разговоры, немало было историй о прежних плаваниях. Молодых матросов в экипаже набралось немного, больше – такие, кто успел поплавать по морям и океанам. Троим довелось даже побывать в кругосветных рейсах.
А еще рассказывали сказки. И такие, которые Гриша знал с малолетства, и неслыханные раньше: про подводного царя, морских принцесс и русалок с коралловых островов, где зарыты пиратские клады.
Однажды спросили Гришу:
– А что, матросик, наверно, и ты всякие сказки знаешь? Небось книжки читал…
Гриша посопел, помялся и признался наконец, что кое-какие сказки знает. Может, например, прочитать про Конька-Горбунка.
– Только
Гришу уверили, что будет интересно. И подивились:
– Неужто всю помнишь наизусть?
– Вроде помню… А если собьюсь маленько, не корите…
Он читал „Конька-Горбунка“ два вечера подряд, не сбивался. И казалось иногда, что он не в кубрике, а в доме на Ляминской и который раз декламирует знакомые строчки для пятерых сестер Максаровых (вот-вот заглянет тетичка Полина: „А спать не пора ли, голубушки?“). Слушали его с отменным вниманием и не раз говорили потом спасибо… И все же дня через три к Николаю Константиновичу обратился боцман Дмитрич:
– Ваше высокоблагородие, мальчонка в кубрике – это одна радость, конечно. Только ребята спрашивают: нельзя ли его все же поселить в отдельности, как раньше. Потому что у матросов, сами знаете, какие бывают разговоры. Случается, что и крепкое словцо вылетит или, значит, что-то про женские дела там… Не для мальчишкиных ушей…
Гриша вновь оказался в двухместной каютке. Доктор Петр Афанасьевич перебрался к себе, а Гришиным соседом сделался Митя…
„Дыхание океана“
1
Офицеры брига „Артемида“ были молоды. Грише-то они казались мужчинами в годах – этакие дяденьки с усами (а некоторые и с бакенбардами), но на самом деле… Командиру едва перевалило за тридцать. Остальные – и того моложе. Мичману Сезарову вообще чуть больше двадцати. Почти у всех, правда, уже были жены и дети (о которых господа офицеры грустили в дальнем пути), но все равно – возраст, далекий от старости…
Исключение по возрасту составлял только пожилой штурман Иван Данилович Евдохов. Но он, если точно говорить, и не был флотским офицером, а имел сухопутный чин поручика. По сравнению с морскими званиями это что-то вроде мичмана. Да и вид у Ивана Даниловича был совсем не офицерский. Скорее, тот напоминал наставника городского училища. К подъему флага штурман выходил в мешковатом форменном сюртуке, а в остальное время, испросив позволение у командира, носил просторную парусиновую тужурку без всяких военных знаков. Характер Ивана Даниловича отличался мягкостью и деликатностью, однако в офицерских беседах штурман участвовал редко. Больше он общался с доктором Петром Афанасьевичем – они любили поговорить о гравюрах давних мастеров, о редких навигационных картах и старинных мореходных инструментах…
А вот уж кто вовсе не был взрослым, так это гардемарин Дмитрий Невзоров. Конечно, его, как будущего мичмана, офицеры сразу приняли в свой круг и считали полноправным членом кают-компании. И офицерские вахты Митя нес наравне с офицерами (правда, только в дневное время). Но взрослости это ему не добавляло. Оно и понятно! Чтобы ощущать себя взрослым, надо иметь в запасе хоть немного зрелой жизни. А у него, у Мити, что было за плечами? Только деревенское детство в убогом именьице под Калугой да несколько лет в Корпусе, где все товарищи – кадеты и гардемарины – такие же мальчишки… Поэтому сосед по каюте – Гриша Булатов – пришелся Мите очень даже по душе. Хотя и младше на шесть лет, а все равно свой и понятный. Не то что офицеры, при которых постоянно следует помнить о солидности и этикете.
Сперва Гриша говорил гардемарину „вы“, но
Митя тоже любил говорить о книжках. А еще – о своей деревне Ермилово, о родителях, о бабушке Евдокии Савельевне, которая во внуке души не чаяла и старательно нагадывала ему на любимых старинных картах счастливую судьбу. А еще – о Корпусе. О веселых проказах воспитанников, о строгих преподавателях (попробуй что-то не выучить!), внушающих кадетам сложные понятия навигации и корабельного устройства; о воздвигнутой в обеденном зале громадной (в половину натуральной величины!) модели корвета „Наварин“.
– На ней можно заниматься, как на правдашном корабле! Даже на реи лазать! Вот окажешься в Корпусе – сам все увидишь…
Гриша не был уверен до конца, что когда-то окажется в Морском корпусе. Казалось это очень уж несбыточным. А если и „сбыточным“, то в каком-то далеком будущем. Но все же от ожиданий сладко и боязливо сжималось сердце…
Митя стал между делом учить Гришу французской речи (которую, правда, сам знал „пока что не так уж“). За неделю много не выучишь, но все же три десятка слов и несколько простых фраз Гриша затвердил.
– Французы – хорошая нация. Только одно непонятно: чего они на нас, на русских, то и дело зубы точат? – подосадовал однажды Митя.
– Ну дак ведь не все они, а ихние императоры, – заступился за французскую нацию Гриша. – Что поделаешь, раз такие дураки…
Митя дурашливо округлил карие блестящие глаза:
– Тс-с… Про императоров так не говорят.
Гриша так же дурашливо испугался:
– Я больше не буду… Но ведь я же не про нашего, а про тех… А новый их Наполеон даже и не настоящий какой-то… – Это Гриша вспомнил офицерские разговоры в кают-компании. Там говорили, что наш царь не признал полных прав Наполеона Третьего на французский престол. То есть, с одной стороны, как бы и признал, но не полностью. И это, мол, одна из причин нынешней войны…
Впрочем, Гришу не сильно заботили дела нынешнего Наполеона (да и нашего царя – тоже). Главным ощущением Гришиной жизни было сейчас то, что он называл про себя двумя словами: „Дыхание океана“.
Когда Гриша забирался на марс, он видел синеву и волны с гребешками – иногда крупные, иногда не очень. А под этими волнами, под взъерошенной морской поверхностью, ощущались почти незаметные, очень пологие, но в то же время громадные, длиною в полверсты, неспешные валы. Этакие подымания и опускания океанской массы. Океан дышал. Дышал в любую погоду – даже если день стоял совсем безоблачный и ветер был ничуть не сильный, а так, ветерок…
Впрочем, „Артемиде“ везло в этом пути. Дуло хорошо и ровно, без переходов к шторму. В основном с зюйд-оста. Бриг резво спускался к южным широтам, над океаном стояло уже настоящее лето. Порою ветер делался таким, будто дохнуло из печки. Правда, вскоре потоки воздуха снова становились прохладными – но ничуть не зябкими. Они – когда Гриша был на марсе – дергали его широкую рубаху, трепали отросшие локоны, шумели в ушах и вокруг головы.
Иногда вокруг брига летали крупные белые чайки с черными головами. Порой они останавливались в струях ветра и неподвижно повисали почти рядом с Гришей. Будто хотели что-то сказать, но не умели. Гриша удивлялся: откуда здесь птицы, если поблизости нет никакой земли? Но спросить об этом кого-нибудь не решался: словно этот вопрос как-то мог повредить чайкам…