Бреслау Forever
Шрифт:
— Да, такое попросту невозможно, — полностью согласился Грюневальд. — Так что же случилось?
— Не имею ни малейшего понятия. В бумагах ничего нет. Но…
— Но? — снова Грюневальд.
— Честно, не знаю. Тут я основываюсь исключительно на предположениях. Но, если бы ко мне пришел какой-то тип, который бы сказал, что желает лишь защищать суть своего города, его дух… Что он не станет закладывать бомб или стрелять в кого-либо, а только издавать газетки, то… Я бы его освободил. Рискуя всем.
— Всем, — повторил Грюневальд. — И со стороны германской полиции нашелся кто-то такой?
Вот здесь Сташевский был полностью уверен.
— Нашелся. Германн Гласс. Офицер, подписавший
Оба покойных полицейских согласно кивнули.
— Итак, теперь у организации имелся свой человек в полиции?
— Да. Но я просмотрел и другие дела, которые вел Гласс. Он был порядочным человеком, хотя и явным трусом. В заговорщики он годился так же, как я в футболисты. В связи с чем, организация встала перед серьезной проблемой. Как защитить себя от последующих провалов? Да, они могли узнать, кто в данный момент ведет следствие. А что дальше? Застрелить его? Заколоть кинжалом? Облить кислотой или взорвать? Только любое зрелищное преступление раньше или позднее выплывет на поверхность. — Сташевский усмехнулся. — Только следователи напали на истинных ученых. Зачем убивать? Если кто-то копается в чем-то, в чем ему не следует, пускай сделает это сам. Без какого-либо контакта с заговорщиками и их человеком в полиции.
— Остерманн и фон Крёцки?
— Естественно. Почему бы им не воспользоваться тем, в чем они действительно были хороши? Галлюциногены, депрессивные средства и аллергия. Достаточно лишь все это объединить, после чего можно будет исключать кого угодно, без малейшего контакта.
Мищук с Грюневальдом поглядели друг на друга.
— Вот видишь. Я же говорил, что мы погибли не напрасно. Мы, милиционеры, молодцы, а этот парень — голова!
Грюневальд тоже не мог отойти от впечатления.
— И они доставили в полицию средство фон Крёцки? — спросил он.
— Да. И мне даже известно, куда.
— Откуда известно?
— Здесь мне помог протокол допроса того гестаповца, — Сташевский глянул на Мищука. — Он описывал, как во время обстрела был в бункере под Новым Таргом. Не стало электричества. Но кто-то ранее предусмотрел подобное, и одну стену покрыли фосфором. В темноте она начинала светиться.
— Но какая здесь связь с полицией?
— Мне кажется, Гласс, или даже сам фон Крёцки, покрыл своим препаратом одну из стен в моем кабинете. Кто-то должен был их спугнуть. Скорее всего, уборщица, потому что Васяк описывал, что уже после войны обнаружил в этом кабинете противогазы. Из этого я догадываюсь, что красили ночью. А уборщица, когда увидала эти противогазы, скорее всего, сунула их в шкаф, чтобы никто не забрал.
— А Остерманн?
— Остерманн подарил ордену урсулинок саженцы экзотических цветов. Он оплатил устройство клумб и бесплатное обучение, как ухаживать за растениями. Королевский подарок, потому что цветы и вправду были красивыми, экзотическими, и в то же самое время — стойкими к изменяющимся погодным условиям и ужасно дорогими.
— И что дальше?
— Гласс, ссылаясь на состояние здоровья, попросил перевести его на сидячую работу. Дело пошло легко, ведь у него были новые «коллеги», в том числе, врачи с мировой известностью, которые выставили ему нужные бумаги. Он стал административным руководителем здания полицейского управления. С тех пор он точно знал, кто из офицеров ведет какое дело. В его распоряжении было распределение кабинетов, в которых должны были работать соответствующие люди. И так вот сформировался механизм преступления, при котором никто из виновников никогда и ни под какой причиной не вступал в какой-либо контакт с жертвой.
— А если бы погибли случайные люди?
— Какие?
— Но ведь следствие по делу странной смерти нескольких офицеров могло быть поручено различным людям.
— А оно так и бывало. Вот только офицер такой ничего и никогда не раскрыл. Во всем следствии невозможно было установить хотя бы подозреваемого. Чтобы погибнуть, офицер должен был работать в том кабинете и быть направленным в монастырь.
— Каким образом?
— Очень просто. Как только Гласс ориентировался, что кто-то ведет следствие по делу группы «Остерманн — фон Крёцки», под каким-либо предлогом предоставлял ему рабочее место в нужном кабинете. Повод любой: ремонт, уборка, дератизация, перенос мебели или установка нового коммутатора фирмы «Сименс». Для административного начальника выдумать причину перевода — это же мелочь, так? Офицер перебирался, в новом столе находил акты дела о смертях офицеров, тянущихся с девятнадцатого века, отправлялся в монастырский дворик, и через неделю его уже не было в живых. Ну кто же из следователей не преодолел бы искушение решить столь давнее и таинственное дело? С тем только, что бумаги девятнадцатого века были искусно подделаны. Смерти начались в тридцатых годах, вместе с деятельностью группы «Остерманн — фон Крёцки».
— Но ведь не все гибли в монастыре.
— Именно. Офицеров, которые умерли в связи с этим делом, можно разделить на три группы. Первая — это аллергии. Они надышались испарениями препарата в кабинете, цветочная пыльца усилила его действие и вызвала столь сильную гистаминовую [100] реакцию, что это походило на взрыв. Но, похоже, это был чисто побочный эффект. Остерманн и фон Крёцки вовсе не желали, чтобы кто-то обращал внимание на случающиеся «чудеса».
— А вторая группа? Состоящая из тех, кто аллергией не страдал?
100
Гистамин — соединение, выделяемое клетками в ответ на повреждения, а так же в аллергических и воспалительных реакциях, вызывая сокращение гладкой мускулатуры и расширение капилляров.
Гетероциклический амин с химической формулой C5H9N3.
— В том-то и оно. Метод оказался очень коварным. У следователя, после воздействия цветочной пыльцы, усиливающей действие химического средства, начинались галлюцинации. Затем наступала очередная фаза. Принуждение к самоубийству, вызванному полнейшей депрессией. После этого… Выстрел в голову, поджог, как с тем несчастным офицером УБ, прыжок с двадцать второго этажа, повешение… Реакция наступала либо сразу, либо через несколько дней.
Грюневальд беспокойно пошевелился.
— А третья группа?
— Та, самая таинственная? — Сташевский поглядел собеседнику в глаза. Он знал, что это всего лишь галлюцинация, что он разговаривает сам с собой, а лицо довоенного офицера ему известно лишь с фотографий в деле. Но видение было настолько реальным, столь осязаемым, что он не мог взять себя в руки. Он сменил тему: Вы знаете, в сорок пятом, под самый конец осады… Тела хоронили лишь бы где. Чаще всего там, где их заставала смерть.
— Да. Знаю.
— Так что, думаю, ваше тело лежит в нескольких десятках метров отсюда.