Бреслау Forever
Шрифт:
— Это вы зачем предупреждаете, чтобы я не бросился на колени? Только в сорок пятом году сориентировались, будто что-то идет не так, когда русские уже прикрутили гайку?…
— А если они существовали еще перед тем? Ведь вы же думали об этом, правда?
— Действительно. Но ведь их и так расстреляли. Я где-то читал…
— Да ну… — Грюневальд махнул рукой. — Я был в этом городе. Расстреляли тех, кто как раз был под рукой и не мог быстро бежать на инвалидных колясках, потому что вокруг уже высились развалины.
— Они пережили?
— Скажите нам, — Грюневальд очень симпатично улыбнулся. — В конце концов, ведь вы разговариваете сам с собой, а мы являемся исключительно вашими галлюцинациями.
— Ты начитался документов, — перенял инициативу Мищук. — Я знаю, что это трудно.
— Почему?
— Ой,
Сташевский тихонько рассмеялся.
— Это уже вышло из оборота. Времена изменились.
— Чего?
— Сейчас пишут так: «В рамках оперативных мероприятий я локализовал останки в районе, где те находились. Покойный, несмотря на неоднократные обращения, не проявлял особенной речевой или двигательной активности. Он оказался мертвым, потому что холодным, что я выявил органолептически, касаясь его рукой. Докладываю, что в моем снаряжении не было термометра, чтобы подтвердить это лабораторным путем».
Грюневальд затушил свою сигарету в маленькой переносной пепельнице, изготовленной из латуни.
— Хорошо еще, что я не дожил до советской оккупации. Потому что тогда в рапорте написали бы так: «Я обнаружил труп. После начального допроса товарищ труп во всем признался».
Сташевский прикусил губу.
— Ну ладно. Чего вы хотите от меня?
Мищук склонился к нему:
— Скажи нам, скажи себе, что уже знаешь сам. Раз уж мы только призраки, мы тебе не поможем, но ты сможешь помочь себе.
— Просто-напросто, еще раз пройдись по фактам, — прибавил Грюневальд. — Ты говорил, будто бы уже знаешь подозреваемого.
— Да. Знаю.
Оба, и Грюневальд, и Мищук, обменялись улыбками.
— И кто же это такой?
— Я, — не колеблясь, ответил Славек.
Снова обмен значащими взглядами.
— Во всяком случае, в каком-то смысле. Но давайте начнем сначала. Остерманн и фон Крёцки познакомились на научной конференции в Берлине. В поезде «Берлин — Бреслау» они подружились. Обоих интересовали галлюциногены. Это я знаю из материалов Боровича и Васяка, найденных в Библиотеке Конгресса США. Оба они представляли подобные сферы науки, хотя каждый из них подходил к проблеме с другой стороны. Остерманн был ботаником. Он объездил весь свет в поисках растений, с помощью которых туземцы приближались к собственным богам. Он создал первые гибриды, скрещивая два организма, принадлежащих различным таксонам [98] . Похоже, он вывел растения, приспосабливающие собственные токсины к переменным атмосферным условиям, а так же реагирующие на изменчивость собственных жертв. Это могла быть собака, кошка, человек. Вроде бы, он вывел растения, стойкие к таким изменениям, и дающие плоды, что достаточно сложно достичь у гибридов. По-другому действовал фон Крёцки, скорее всего, немецкий еврей польского происхождения. Он получил несколько высших образований. Кроме того, он был учеником Фрейда, но после неудачных экспериментов с морфием отвернулся от мастера и направился в сторону чистой химии. Он пытался создать идеальное лекарство от депрессий, неврозов, психозов и агрессий. К сожалению, чтобы иметь возможность экспериментировать, вначале ему нужно было изобрести нечто такое, что вызывало подобные состояния. Вот это ему удалось. Противоядия цивилизации пришлось ожидать вплоть до тысяча девятьсот шестьдесят третьего года, Лео Штернбаха из фирмы «Рош» с его «валиумом» или «диазепамом». Кроме того, фон Крёцки интересовался таинственной болезнью, у которой в то время еще не было названия. Аллергией. Чем-то, способным вызвать практически немедленную кончину. Чтобы найти след, фон Крёцки даже связывался с австралийцем Клеменсом фон Пирке, который придумал это слово; он писал Уайману, который первым указал пыльцу в качестве причины «странной болезни», ассоциируемой то ли с насморком, то ли с астмой, иногда заканчивающейся неожиданной смертью. Он писал Куртису, Блекли, Муну и Фриману, только ничего из
98
Таксон (лат. taxon, мн. ч. taxa; от taxare — «ощупывать, определять посредством ощупывания цену, оценивать») — группа в классификации, состоящая из дискретных объектов, объединяемых на основании общих свойств и признаков. Эго понятие применяется в географии, лингвистике и других науках, но, прежде всего, в биологии, а именно в биологической систематике. — Википедия.
Во время столь значительной своими последствиями поездки из Берлина в Бреслау, фон Крёцки и Остерманн пали друг другу в объятия. У каждого из них имелось готовое решение того, чего искал другой. В ходе длительных бесед, начатых в поезде, и годами продолжающихся в старейшем ресторане Европы, «Швидницком Подвале», они пришли к выводу, что комбинация классической, лабораторной химии и влияния растений позволит регулировать человека, словно швейцарские часы.
Группа или, если можно так назвать, «Объединение знакомых», начала разрастаться. Аффенбах, Хорх, Штоллен, Кирчек. Список можно было бы продолжать и продолжать. Я знаю, что к чему-то они пришли. Правда, не знаю, к чему. Во всяком случае, заметки и взаимная переписка неожиданно прекратились.
— Почему? — спросил Грюневальд.
— Это были времена развития нацизма. Есть у меня такие странные предчувствия, хотя источниками и не располагаю, что эта новая коричневая идеология им ну никак не подходила. Но это всего лишь мои домыслы.
— А что произошло? — спросил на этот раз Мищук.
— Не знаю. Хотя, в чем-то понимая ученых, мне кажется, им весьма не понравился тогдашний порядок. Честное слово, не знаю. Подозреваю, что они основали организацию…
Мищук глядел довольно безразлично.
— Подрывную? — спросил он.
— Заговорщическую? — прибавил Грюневальд.
— Ох, они же были довоенными людьми, то есть, скорее всего, это была антифашистская ячейка тихих и устремленных интеллектуалов. Таких людей я знаю. Головы в облаках, вокруг красота, а тут неожиданно: трам-та-ра-рам-там. Пиф-паф! Вероятнее всего, им осточертел вид людей, которых перед тем считали коллегами, а тут те показали, кто они такие на самом деле.
— И кто же?
— Комнатные собачки, виляющие хвостом перед новой властью. Дерущиеся за то, кто из них окажется поближе к кормушке. Для этих настоящих ученых были омерзительны те псевдо-интеллигенты, которых потом стали называть выдвиженцами, которые получали руководство научными учреждениями, поскольку обладали большим понятием об умении подлизаться, чем о какой-либо науке. И еще кое-что.
— Что?
— Они хотели и далее иметь свой Бреслау. Такой, каким тот был. Многонациональным тиглем, в котором варились немцы, евреи, поляки, чехи и десяток других национальностей, а не «marschieren, marschieren, alle zusammen» [99] . Вот такими антифашистами они были. Они желали защитить культуру и то особенное «нечто», что живет в этом городе. Подкладывать же бомб они не хотели.
Грюневальд покачал головой и сделал мину типа: «А в чем же я подозревал тех несчастных? Да простит мне Господь Бог».
99
Не совсем дословно: «Марш, марш, все в ногу» (нем.).
— Этого в актах нет. Откуда тебе известно? — вмешался Мищук.
— Не знаю. Это только догадки. Быть может, я и сам такой?
— А что имеется в бумагах?
— Всего одно упоминание. Фон Крецки неожиданно попался.
Грюневальд, соглашаясь, кивнул. Ведь он и сам видел те же документы.
— Но ведь там нет ни слова, за что его задержали. Странное дело.
— Именно. Задержали и через пару дней выпустили? Не выдвигая каких-либо обвинений? Странно.
— Вот именно.
— Это совершенно не по-немецки. Никаких актов, протоколов, записей, докладных, стенограмм. Такое просто невозможно.