Бремя

Волкова Наталия

— Робин вам сама расскажет, — ответила Ванесса. — Вы сможете ее навестить? Я вам напишу, как доехать...

— Поеду. Пусть и далеко будет... — вдруг решительно сказала Камилла, и голос ее стал добрее. — Она ведь, горемычная, последнее время мне каждую ночь снится. Думала, уж в церковь сходить, свечку за пропащую душу поставить… А оно, вишь, как... Жива. Виновата я перед ней. Сказывала, поди?

— Нет, мне лично ничего не говорила... Мы не очень дружили.

— Как это не очень дружили, раз меня аж в тараканнике разыскала?

Несса промолчала, ей неожиданно захотелось уйти, высвободиться из этой неестественной ситуации и не хотелось отвечать ни на какие вопросы. Она едва не закричала: «Убийца ваша дочь, убийца и убила дорогого мне человека,

а я вот сижу тут перед вами и, что здесь делаю, на что надеюсь?!»

Но мгновение то скоро прошло, и через минуту Несса ответила спокойно:

— Разыскала, потому что у Робин никого нет, и она сейчас нуждается хоть в ком-нибудь, нуждается в вас, наверное...

Озадаченная Камилла теперь вглядывалась в Нессу и думала про себя, что век прожила, а не знала, что можно вот так бросить свои дела и приехать в загородную тмутаракань к чужой старухе, чтобы сказать, что брошенная ею еще ребенком дочь нуждается в ней.

— А ведь ты бы красавица была, если бы не рубцы, — посочувствовала она вдруг, сменив тему, будто защищаясь от нахлынувших, непонятных чувств и решив, что претерпела Несса нападение от хулиганов, добавила: — Руки бы им поотрубала, изверги рода человеческого...

— Ну, мне пора, — заторопилась Несса, набросала на конверте маршрут автобусов до тюрьмы и поднялась. — Пятница и суббота — дни свиданий. Всего вам доброго, мэм.

Она вынула из кармана оставшиеся от поездки деньги, положила их на стол, слабо улыбнулась и вышла.

Старуха смотрела ей вслед, и когда дверь закрылась, поплелась в пустой грязный угол и тяжело опустилась на тощие колени, так часто она теперь наказывала себя за прошлое. Ей вдруг вспомнился один из самых жутких дней ее запойной жизни, мучивший жестоко в непродолжительные минуты трезвости, то, как она сидела на скамейке в маленьком парке неподалеку от своей квартиры, где и обычно сиживала в угарном ступоре, как показалось, что кто-то окликнул ее истошно, нечеловечески, и она оглянулась, наполовину очнувшись, но ничего в темной пустоте аллеи не разглядела, кроме нескольких кривых каракуль оголенных деревьев, а когда вернула голову в прежнее положение, то увидела, что перед нею стояла девочка — некрасивая, с опухшими, опущенными веками глаз, из-под которых текли мутные, тяжелые слезы. «Пойдем, пойдем домой! — тянула девочка за руку, и, всмотревшись пристальней, Камилла узнала (и даже от неожиданности тогда отпрянула) в ней свою дочь Робин, бывшую вроде только вчера младенцем, едва начавшим ходить, а теперь — вот стоит перед ней самостоятельное, несчастное существо и просит о чем-то недетским, страдальческим голосом: «Мама, мама, пойдем домой! Мне страшно одной!». Девочка продолжала ее теребить, и тут Камилла осознала в неописуемом ужасе, что в беспробудном пьяном улете пропустила несколько лет своего существования, как будто их и не было, пропустила и то, как подросла дочь, пропустила детство ее, и детские муки, и одиночество и с этим душераздирающим осознанием в проблесках забитой совести поднялась и, ведомая плачущей Робин, пошла за ней, превозмогая хмельную качку и головокружение.

Вспомнив все это сейчас, старуха завыла — сухо, без слез, отчаянно и дико, как воет одинокая волчица в лесу, загрызшая в ярости своего детеныша.

* * *

Забрав вещи в гостинице, Несса вернулась в город. До встречи с Питером на Пен-стейшен оставалось два с половиной часа. Не теряя времени, она поторопилась в церковь успеть на вечернюю службу.

И ангелы, и святые, и прихожане уже были там. Она преклонилась пред Христовым Распятием, чувствуя, что слабеет, что день утомил ее до предела и до предела оголились ее нервы. «Господи, как я устала, как устала, дай сил...» — произнесла она, и внезапно будто теплая волна приподняла ее, обострилось зрение, словно вышла она из темной комнаты на свет. Понадобилось несколько минут, чтобы привыкли глаза. И постепенно все вокруг обозначилось осмысленно, отчетливо. Грузная женщина, зажигающая свечу, грустный юноша с опущенной головой, оставшийся у порога, старик с костыльком,

поклонившийся Богородице трижды — стали вдруг близки и понятны. Они тоже устали, у них тоже проблемы и конфликты внутри. Мы все устали, и у нас у всех проблемы и конфликты внутри. Но, Слава Богу, есть Утешитель... Алое с позолотой сияние потоками лилось с потолка и стен Храма, отражая присутствующих в блеске лучей и облагораживая их. Ванесса подумала, хотя не столько подумала, сколько ощутила, но и не ощутила даже, а познала крепнущим духом, что этот прекрасный свет резонирует и сообщается с чем-то возникшим в ней самой, тоже необычайно светлым и неизреченным. Как долго она искала этого сообщения и соединения! Усталость вдруг прошла, и, как в расчищенном от мусора ручье, пробились наверх свежие струи новых сил. Куда теперь пойдет она? Что сделает с этой силой любви, которая отныне в каждой клеточке ее, в каждом вдохе и выдохе?

«Да что это я о себе? Господи, как же Ты устал!»... — припала она ко Кресту. И, спохватившись, поспешила, взяла алавастровый сосуд и встала, плача, позади у ног Господа, и омыла их слезами и умастила миром — смирением своим...

Глава 37 «Письмо к райской серне»

«Дорогая серна! Пишет тебе одна из тех, кто лишил тебя рая, кого убоялась ты и о ком потом скорбела. Пишет, не желая оправдаться, но в надежде на прощение. Это из-за меня темная роса печали потекла в твоих венах, и по моей вине, напуганная и загнанная, ты пережила ужас потери бессмертия.

Но я не всегда была жестокой и равнодушной к участи серн. Напротив, как и ты, я родилась доброй и нежной. И тоже помню, припоминаю землю райской планетой, а себя — счастливым ребенком на ней. Все, что окружало меня тогда — любовь близких, сады, колодцы, реки — и не могло не принадлежать ничему, кроме рая, настолько изумительным и чистым являлось. Казалось, что радости нет конца, как нет конца человеческой жизни, и вечность — прекрасное ее продолжение.

Через дорогу от нашего дома простиралось виноградное поле. Оно хранило тайну, а мой Дед охранял его и часто брал меня с собой в объезды, которые случались и по нескольку раз в день.

«От кого вы оберегали виноград?» — спросишь ты.

И я скажу по секрету (почему-то об этом всегда говорится по секрету): «От людей, одержимых бесами...».

* * *

— Деда, а почему люди от них не защищаются? — спрашивала я.

— Как же — не защищаются, Иванка? — ласково отвечал Дед и вздыхал при этом так тяжело, будто вспоминал, как сам боролся с ними в схватке. — Многие пытаются... Иногда целую жизнь пытаются, но в том-то вся и штука, что главарь их — очень силен, ой как силен...

— Сильнее человека?

— Да, Иванка. Сильнее многих людей... Хотя не сильнее некоторых. Есть такие, которые победили его...

— Деда, а ты его видел?

— Видел, Ваня, не раз видел.

— А какой он?

— Он-то? Хитрый, гордый... И людей делает такими же.

— А что такое хитрость, Деда?

— Это, Иванка, когда кто-нибудь хочет, чтобы только ему было хорошо, а другим плохо, и ради этого на любой обман идет.

— А гордость? Что такое гордость, Деда? — Это когда кто-нибудь думает, что он сам по себе существует, без Бога. Думает, что все, что у него есть, всего сам добился, без милости Божьей. Гордость люди от того главаря переняли, потому что он первый гордым стал, и потому с неба упал к нам, сюда, и нас стал губить.

— А что сначала он был не гордый?

— Нет, сначала Бог создал его добрым и лучезарным. Он наделен был небывалой властью и свободой, и красотой. Но не выдержал. Решил, что со всем этим он и сам может Богом стать. И восстал против Создателя своего. И почернел сразу же, мелькнул, как черная молния, сорвался и мечется теперь по земле, и людей искушает. Гордый человек — лучшая пища для него. Без гордых он бы уже давно иссох и помер.

— Деда, а те люди, которые победили его? Как они победили?