Бремя удачи
Шрифт:
Пройдя вдоль стены замка, мы свернули не к центру города, а поправее, к серым плоским кварталам при заводе. Ганс указал на самое высокое и опрятное здание из всех впереди, назвал его конторой и повел нас именно туда. Улицы здесь были более пыльными. Не потому, что их плохо убирали, просто зелени осталось слишком мало, а дома сгрудились плотнее. Автомобилей я не замечала долго и поэтому позволила себе идти прямо по дороге. Застилали ее не булыжники, а мелкая каменная крошка, замешанная с битумом. У нас пока это изрядная редкость, в Белогорске всего несколько улиц покрыты асфальтом, а вне города ровных дорог почти нет. Так что я цокала каблуками, оценивая удобство и заодно накапливая впечатления, чтобы вернуться
Увлекшись мыслями, я совсем не глядела по сторонам, часто нагибалась, щупала покрытие и даже нюхала пальцы. Битум мне напоминает железную дорогу, ремпоезд и детство. Мы заливали таким вот битумом дорожки на переездах.
Рокот большого мотора вдали я сперва не выделила как важный и хоть как-то относящийся ко мне. Но звук приближался, и скоро стало очевидно: машина катит от конторы прямо сюда. Она вырвалась из-за угла и сразу оказалась очень близко. Мы были зажаты в узкой щели меж двух заборов, и я осознала: фарза напряглась и загустела, особенно для двух парней, которые шли впереди. Самым возмутительным и даже подлым было то, что автомобиль не пытался затормозить. Ровно до того момента, пока я не извлекла из сумки револьвер, подаренный Элен. Это уже, видимо, дурная привычка – таскать его с собой. И целиться в людей.
«Хорьг» затормозил и замер совсем рядом, я видела в мельчайших деталях хромовую отделку фар, рифленое стекло отражателей, глянец идеальной полировки капота. Это был роскошный, состоящий на две трети длины из мотора, двухместный спортивный автомобиль. Новейшая модель, прежде я такие видела лишь в магическом зеркале, во время обсуждения новинок следующего года. Даже и не думала, что их уже продают! И столь превосходная вещь, увы, досталась хаму. Я понимала одно слово из трех в речи незнакомца, но по белым костяшкам сжатых в кулаки пальцев Ганса догадывалась о смысле фраз в целом. Если коротко – мы свиньи. Не знаю, почему здесь, в Арье, в качестве оскорбления принято использовать именно «свиней», арьянцы охотно употребляют в пищу свинину…
– Кто такой? – Я запихнула револьвер в сумочку и дернула Ганса за рукав, отвлекая от рычания и попыток ответить на ругань.
– Густав Штольтц, – ровным тоном сообщил Шарль. – Рена, ты умеешь наткнуться на самых неслучайных людей города. Он хозяин этого завода, и, как я полагаю, он же главный социалист во всем городе.
– Вы-то мне и нужны, – улыбнулась я, поправляя берет и улыбаясь с некоторой многозначительностью. – Герр Штольтц, у нас есть вопрос о патриотизме. Что это такое и почему вы решили, что этого нет у Гюнтера Брима?
Я обошла огромный капот, почти невольно восхищаясь совершенством линий и даже ведя пальцем по рельефу – он более всего грел душу. Приблизилась к шоферу. Тот прямо-таки не мог успокоиться, скалился и плевал рычащими рублеными фразами.
– Не вставай на моем пути! – рявкнул он внятно и оттолкнул меня к стене, сильно, я даже ударилась лопатками и охнула.
Хам включил скорость и рванул с места. Ганс зашипел от злости, а я согнулась, не в силах справиться со смехом. Автомобиль давно укатил, пыль осела, звук растворился в далеком невнятном городском гуле… А я все смеялась и фыркала, вытирая платочком уголки глаз.
– Мы получили неплохое определение патриотизма, – предположил Шарль. – Все, кто не входит в круг друзей герра Густава, не любят Арью.
– Он не дал ни талера для Вилли, – зло прищурился Ганс. Обернулся ко мне и, пытаясь вежливо подать руку, где-то ведь подсмотрел жест, уточнил: – Почему ты смеялась?
– Ганс, все просто. Я самый обыкновенный человек, понимаю шутки, живу рядом с другими людьми и не обижаюсь на их ошибки. Но я еще и птица удачи. Он велел мне не вставать на его пути
– Не понимаю.
– От удачи он отрекся, Ганс. Увы, я не могла этого изменить. Обычно я стараюсь не создавать подобных ситуаций. Но это его выбор: я могу простить господина Штольтца, но я не способна изменить сказанного им.
– И что теперь?
– Если у тебя есть деньги в его деле, – с долей ехидства предположил Шарль, – постарайся забрать, пока не поздно. Если работаешь на его заводе, приготовься к смене хозяина и порядков.
До конторы мы добрались молча, быстрым шагом. Ганс провел нас в комнату, отведенную по воле хозяина завода под дела партии. Оттуда нас направили в архив. Это было похожее на шкаф-переросток соседнее помещение без окон. Оно отчетливо пахло бюрократией – так сказал Шарль, принюхавшись. Серенький человек, не взглянув на нас, добыл из ящичка с ровными рядами картонок и разноцветными делителями нужную книжку-корочку, открыл, сверил имя и отдал Гансу. Тот расстроился, поник и передал мне: все внутренние странички были перечеркнуты крест-накрест. Серый человек казенным тоном вслух сообщил очевидное: решение по «делу герра Брима» окончательное, оно принято высшим советом. Я бросила плотный картон в сумку и громко, с чувством, поздравила отсутствующего по уважительной причине Гюнтера Брима с освобождением от взносов на глупость и упрямство. Ганс промолчал.
На обратном пути мы взялись сами выстраивать определение патриотизма, удобное нам всем и не имеющее никакого отношения к хаму Штольтцу и социалистам.
– Земля, где ты родился, священна, – припомнила я слова Марка Юнца. – Уважение к ней есть долг любого человека. Оно включает знание истории, языка и литературы, традиций и обычаев. Для человека, сменившего место жительства, ответственность велика вдвойне. Он обязан хранить память о прежней родине и учиться жить на новом месте. Тот же, кто не уважает законов дома, приютившего его, – злодей! И гнать его надо поганой метлой.
– Вроде неплохо, – с сомнением буркнул Ганс.
– Герр Кюне хороший, свой, – осторожно предположил один из молчавших всю дорогу провожатых. – Он Арью любит и историю знает. Он мне про Норхбург рассказал, а сам я и не знал ничего.
– Леммер лечил Вилли, а Штольтц денег не дал, значит, его и надо метлой, – задумался Ганс. Он даже повеселел, когда нашел крайнего и обрел цель.
Мы пошли дальше, но я понятия не имела, что сказанное породит значительные последствия. Подумаешь – слова. Их можно без счета разбрасывать, мыслями и тем более делами всходят очень и очень немногие. Иногда, сколько ни сей, пользы никакой. Может, имеет значение сезон? Или иные обстоятельства, которые порой – живительный дождь, а в иное время – суховей-губитель…
Мы добрались до университета на удивление быстро. Так бывает: в одну сторону идешь и дорога длинна, а возвращаешься – и не замечаешь истраченного времени. Потому что к последней свободной башне замка швартуется большой белый дирижабль, мало того что красивый, так ведь знакомый – «Орел». Я всю дорогу спотыкалась, цеплялась за руку Шарля, но снова закидывала голову, не глядя под ноги и продолжая гадать, кто прибыл. Потапыч? Невозможно, первый министр обязан заранее согласовывать визиты. Фредерика? Она без мужа не полетит. Леопольда фон Гесс? Так нас, фон Гессов, тут и без нее многовато, скоро начнут усердно выдворять. Мы как раз и есть люди с двумя родинами, по линии высшего мага Карла Фридриха, покинувшего Арью более ста лет назад, – арьянцы, но и другой крови намешано прилично. Я так вовсе приемная, неродная. И баронская вотчина фон Гессов в последние сто лет смешна и номинальна, это земля в ограде старого здания магического колледжа, пожалованная тому Карлу Фридриху еще нашим последним императором.