Бремя удачи
Шрифт:
Профессор снова приподнял ладонь, и на столе заплясали блики, сложились сперва в портрет, а затем в слово «Равшан». Гюнтер дожевал мясо, отложил вилку и нож. Посидел молча, прикрыв глаза и сосредоточенно обсуждая с самим собой происходящее.
Первое и очевидное: расположившейся напротив человек врет. Маги на редкость самонадеянны и потому привыкли защищаться от себе подобных, веруя в магию как в свое превосходство над прочими людьми, огромное, ослепительное. Пси-фон наверняка ровный, видно по взгляду: погашенному и без живых бликов в глазах. Признаки имеются, надо лишь уметь их читать. Вот проявились новые: уже очевидна минимальность мимики, незначительность амплитуды и некоторая заторможенность скорости движений. Любой пси при считывании
Либо, что куда хуже, проситель явился в роли провокатора. Впрочем, едва ли. Ремонт в корпусе затевался в надежде на сегодняшний разговор. Вычислить того, кто нуждается в приезжем, безъязыком и глупом, проверенном опытным пси, – вот была настоящая цель «чуда», исполненного при ничтожной смете. Надо отметить: единственный случай в последние годы, когда он, Голем, исполнил просьбу сторонних сил. Тех, кто обеспечил документами нужных приезжих. Святой Иоганн в курсе, он и получил прошение о помощи, он выслушал доводы и разрешил: пусть работают, от них нет вреда. И он же распорядился относительно проверки чужаков магом-пси, в итоге которой и появился отчет за подписью Кюне.
– Тот, кого вы выбрали, несколько глуп, – уточнил Гюнтер. – Он едва ли может исполнить сложную работу. Он владеет ликрейским наречием, неплохо понимает речь населяющих высокогорную часть Балги. Иных языков Старого Света не знает.
– Дело простейшее, – с явным облегчением выдохнул профессор. – Обыкновенный ремонт. Но результат должен быть идеальным. Я следил, этот работал усерднее остальных.
Официант принес четвертое, последнее, пиво. Гюнтер замер, благоговейно наблюдая потеки пены на боках кружки и вслушиваясь в почти неразличимый шелест пузырьков, мельчайших, едва опознаваемых глазом. Наконец он кивнул и позволил себе улыбку. Официант сомкнул в кольцо большой и указательный пальцы. Оба остались довольны молчаливым диалогом ценителей.
– Я читал его досье. – Проситель вернул разговор к прежнему. – Он глуп. Когда спросили, кто ему дорог на свете, он сказал: осел, жена и дети. Именно в таком порядке! Потому что осла он завел прежде, чем женился. А когда я застал его вечером ворующим штукатурку…
Гюнтер отпил пиво и чуть качнул головой. Он знал историю. И эту, и все прочие. Вечером Равшана застали в темном коридоре с полным мешком штукатурки. Позвали переводчика – Голема, владеющего множеством языков и диалектов, – и попросили разобраться. Равшан заявил, что в помещение его задуло ветром, мешок он наполнил, чтобы не унесло дальше. Когда уточнили, зачем он вообще имел при себе мешок, на круглом лице отразилось недоумение. «Над этим я сам пока что еще думаю…»
– Он в городе, штукатурит потолки в доме герра Кюне, – сообщил Голем. – Завтра можно предложить ему новую работу. Он как раз спрашивал, нет ли у меня дела для него. Очень работящий. Я пытался выдворить его из страны и намеревался отвести в полицию, но теперь избавлю Арью от этого чужака иным способом.
– Прекрасно! – воодушевился наниматель.
Он порозовел и согрелся, ободренный своим успехом. Улыбнулся куда шире и, желая выплеснуть радость в допустимой форме, шепотом выложил вторую весьма известную байку о том же Равшане:
– Он удивительно глуп! Объяснил одному из моих студентов, знающему азы ликрейского,
– Минареты возводят обычной круговой каменной кладкой, – отметил Голем, строго глядя на гостя. – Колодцы копают… иной процесс. Совсем иной, да. Не понимаю аналогии.
Нет способа надежнее, чтобы оборвать смех, чем холодный отказ поддержать шутку. И каменное спокойствие на лице, показывающее шутнику, что он в глазах твоих глуп. Штемпф поерзал на скамье, как студент, дурно знающий урок и сомневающийся в верности своего решения не прогуливать именно сегодня. Снова попытался улыбнуться. Гюнтер доел последнюю картофелину, уложил приборы крест-накрест, обозначая завершение ужина.
– Я покидаю вас – время, – без выражения сообщил он. – Завтра ровно в три я намерен выйти из здания архива через парадное и направиться в дом профессора Кюне с целью контроля исполнения работ по ремонту и доставки некоторых запрошенных им рукописей. Если пожелаете присоединиться, вы обладаете сведениями о сроках и моим приглашением.
Гюнтер встал, коротко и отчетливо кивнул. Проследил за тем, как официант забирает кружку, чтобы, вымыв ее, установить на законное место, под замочек – так хранятся все кружки постоянных посетителей.
За время ужина на город вылили целый чан синих сумерек, тусклые желтые фонари плыли в чернильных разводах теплой ранней осени, дрожали зябко и неуверенно. Предчувствовали неизбежность сползания к зиме: день становится все короче, сила ночи растет.
Гюнтер шел по городу и неодобрительно рассматривал улицы, вслушивался и принюхивался. Слишком чисто и пусто… Он любит порядок, что есть – того уж не изменить, привычки впитались и стали частью души, наверняка имеющей правильную форму куба. Иначе Богу – если он все же есть, в чем уверены многие неглупые люди, – было бы неудобно вести архив и хранить души на длинных одинаковых полках до судебного разбирательства по каждому случаю, именуемому «жизнь».
Богу, даже сомневаясь в его наличии, Гюнтер искренне сочувствовал. Чудовищная, воистину нечеловеческая каторга: судить людей, бесконечно изучать их души и регулярно юстировать весы добра и зла. Там, в ином измерении, они ведь имеют право на существование, наверное. Весы… Здесь – никаким образом. Весь мир самозабвенно играет, передергивая, мухлюя, подкупая противников и предавая союзников. Что есть зло? Перекраска белого в черное? Так любой наемник способен поучаствовать в процессе, не понимая сути своей работы. Тогда зло – оплата за неправедный труд? Увы, не платить за труд столь же мерзко. Допустим, зло – стремление стать первым в игре. Но люди так устроены: они желают возвышения и славы… Фон Нардлих как-то вскользь отметил: он на месте высших сил оценивал бы содеянное по допустимости избранных методов. Увы, не всегда можно добрым словом и иными прекрасными и честными способами совершить то, что полагаешь жизненно важным. Как устранение вице-канцлера. Слишком талантливого, имевшего мало кому понятные дальние глобальные цели и сокрушительно ломавшего под свои замыслы – людей, идеи, мораль, обстоятельства… Он был броневик. Достигнув вершины власти, он бы реализовал то, для чего существуют броневики. И тогда на полках у Бога прибавилось бы без счета кубиков-душ – война всегда собирает страшный в своей обильности урожай. На каких весах взвесить одну смерть настоящую против неизвестного числа потенциальных, несбывшихся?
Гюнтер прищурился и шевельнул плечами. Ему сделанное не портит сна. Ничуть. Потому что в мире живых не существует весов добра и зла. Эти понятия сами давно стали игорными фишками. Разменными. И, устранив с игрового поля важную фигуру, он не добился цели. Он лишь сделал предсказуемым и заметным следующий ход главного Игрока. Того, кто пока был весьма ловок и себя не проявлял. Нет надежного способа поиска и нет ловушки для этой тени в ночи, не имеющей ни неизменного настоящего лица, ни иных годных к опознанию и поиску примет…