Брайтон-Бич опера
Шрифт:
— Деньги не имеют значения, когда речь идет о жизни и смерти, — говорит Розалия Францевна. — Но всё же сколько примерно это может стоить?
— Ну, я думаю, что за полный курс лечения запущенной опухоли с метастазами речь пойдёт о сумме тысяч в десять-пятнадцать, не больше.
— Бабушка, — робко подает голос Даша, — может, сначала надо всё-таки с врачами посоветоваться? Если в лёгких опухоль, то её ведь любой рентген сразу покажет.
— Покажет, — соглашается Розалия Францевна. — Но они ведь тогда меня сразу резать захотят. Нет уж, лучше не надо. А десять тысяч для нас
Марина растерянно разводит руками, Алёна с умным видом кивает головой, Даша в отчаянии смотрит то на свою бабушку, то на Татьяну, а в моем категорически отказывающемся трезветь мозгу все их лица и голоса сливаются в одно сплошное марево, и я не могу думать ни о чём, кроме того, что хорошо бы побыстрее добраться до дома.
На следующее утро Татьяна, которая не выносит пьяных, но тем не менее после того, как я долго прошу прощения, великодушно прощает меня за то, что я так безобразно нахрюкался накануне, рассказывает, что Розалия Францевна согласилась на курс лечения сингхартией и что мы должны немедленно что-то по этому поводу предпринять.
Что тут можно предпринять, я не знаю и, включив Интернет, первым делом смотрю, как продаются сегодня акции «UComm». Оказывается, что со вчерашнего дня их цена выросла уже на целых два доллара. И каждый раз, когда я нажимаю на соответствующую кнопку, она становится всё больше и больше.
Тут как раз звонит телефон, и, даже не успев ещё снять трубку, я понимаю, что мне предстоит очень интересный разговор с Володей.
ПОЛЕ ЧУДЕС
— Биржа — это сердце мира, — говорит Эдуард и тянется за очередной котлетой: Татьяна успела пожарить их перед уходом на работу. Она, правда, рассчитывала, что мы их на ужин съедим, и никак не могла предположить, какая судьба ожидает эти маленькие шедевры, для приготовления которых, как она однажды подсчитала, требуется четырнадцать ингредиентов — мякиш белого хлеба, молоко, свиной фарш, говяжий фарш, тертый лук, тертая морковь, яйца, майонез, вода, тертый чеснок, соль, молотый перец, сливочное масло и панировочные сухари, в которых эти котлетки жарятся. Но давайте лучше всё по порядку.
День начинается с того, что мне звонит Владимир Владимирович Путин. Сначала он интересуется моим здоровьем и общим ходом дел на Брайтоне, а потом спрашивает, нет ли у меня каких-нибудь предложений по спасению развалившейся российской экономики. Я скромно, но с достоинством отвечаю, что некоторые наработки в этом направлении действительно есть, и начинаю по пунктам излагать давно уже до последних мелочей продуманную мною программу. Путин слушает очень внимательно, записывает каждое слово, а во время возникающих иногда пауз отдает премьер-министру Касьянову соответствующие приказы по немедленному претворению в жизнь моих рекомендаций.
«Благодарю вас, господин Зернов, — говорит президент, когда я наконец замолкаю. — ещё я хотел бы узнать ваше мнение по поводу намечаемой реформы вооруженных сил Российской Федерации, если таковое у вас, конечно, имеется».
Мнение у меня, естественно, имеется, но поделиться им с Путиным я не успеваю, потому что в этот момент раздается звонок в дверь. Открывать мне не хочется. Я вообще,
— Лёш, а Лёш, я же знаю, что ты дома. Давай просыпайся, поговорить надо.
Я с огромным неудовольствием открываю глаза и, поднявшись с постели, ковыляю в прихожую. Открыв дверь, я вижу Алика с огромным полиэтиленовым пакетом в руках. В пакете что-то звенит и булькает, от чего я окончательно просыпаюсь, но никакой радости по этому поводу почему-то не испытываю. Незавершенный разговор с Путиным оставил на душе неприятный осадок, так что Алика я теперь слушаю безо всякого удовольствия.
— А меня с работы выгнали, — говорит он. — Отметить бы надо. Свобода всё-таки.
— За что выгнали? — спрашиваю я, доставая из шкафа тарелки и фужеры.
— Да ни за что, — говорит он. — Контракт у меня кончился, а возобновлять его не стали. Сейчас всё программисты без работы. Особенно хорошие.
— Ну и что ты делать будешь? — опять спрашиваю я, хотя мои мысли по-прежнему заняты тем, что в нынешней экономической ситуации переводить российскую армию на контрактную основу — это чистейшей воды безумие.
— А ничего, — говорит он. — Надоело мне это всё. Мы ведь как думали когда-то? Вот на Западе, не то, что в Совке, работящего и инициативного человека ценят. Работай в свое удовольствие. Ни тебе планов никаких пятилетних, ни парткомов, ни волокиты бумажной, ни начальников-дураков. А оказалось, что здесь ещё хуже все. Во-первых, здесь работа — это всего лишь разновидность добровольного рабства. Пожизненная кабала, за которую ещё благодарить надо. Опутают сначала закладными всякими, счетами, кредитами, а потом попробуй только не поработай. И они это знают и до последней капли всё выкачать из тебя норовят. причём делают это так, как будто величайшее благодеяние оказывают.
— А во-вторых? — спрашиваю я.
— А во-вторых, ты знаешь, я готов поклясться, что тот же самый Борис Аркадьевич, который в моем НИИ сидел и орал на меня каждый раз, как я на десять минут опаздывал, теперь в «Мэррил-Линче» программистским отделом заведует. Только вместо матерного русского он на чистейшем английском выражаться выучился и улыбается всё время, как полный дебил. Да ещё тот Борис Аркадьевич меня уволить ис мог, и поэтому я на его крики самую драгоценную часть моего организма забивал, а этот всё может.
— Так это он с тобой контракта не возобновил? — говорю я.
— Ну да, — говорит Алик. — Но мне это по барабану маленькому и до зелёной дудочки. Со мной этот номер больше не пройдет. Я больше на них пахать не буду. Пусть сами свои программы пишут — посмотрим, как у них получится.
Он замолкает на секунду, а потом добавляет:
— Да, кстати, я Володьку тоже пригласил отмечать моё освобождение. А он сказал, что у него Эдуард сидит и что без него он с места двинуться не может. Так что они оба сейчас подтянутся. И ещё какой-то пацан там с ними. Брокер он на бирже, что ли. Или ещё чем-то столь же важным и общественно полезным занимается.