Братство фронтовое
Шрифт:
Наша группа оказалась отрезанной от основной колонны батальона. Под усиленным обстрелом врага мы пошли вправо от дороги, вниз по скату поля. Когда взлетали ракеты, мы падали на землю и замирали. Как только ракеты потухали, тут же вскакивали и бежали. То пригибаясь, то ползком продвигались по разжиженному дождем полю вниз, к оврагу. Роем летели трассирующие пули, из реактивных минометов огненными стрелами проносились над головами мины. Люди падали, оставаясь бездыханно лежать на сырой земле.
Осколком у меня перебило ремень полевой сумки. Только было попытался ее подобрать, летит раскаленная болванка мины, сливаюсь с землей. Взрыв -
Вдали и вокруг взлетали немецкие ракеты. Где-то стонали раненые, заглушаемые обстрелом и шумом дождя. Кто-то поднимал голову или руку, пытаясь привстать, но тут же падал, распластавшись на поле, навсегда выбывая из строя живых. Но мы шли и шли. Спотыкались и падали, вставали и двигались, лишь бы не попадаться живыми в лапы фашистов.
Овраг с высокой травой осоки, мелким колючим кустарником. Учащенно бьется сердце. Нестерпимая боль в голове, во всем теле. Валимся на землю, чтобы хоть как-то отдышаться.
Обстрел затихает. Реже взлетают ракеты. В черноте ночи наступает мертвая тишина. Смочили горло болотной водой, перевязали двух раненых. Мне на шею и руку наложили повязки. Затыкаем под ремень намокшие полы шинелей и, держа наготове наганы и винтовки, продолжаем путь.
В нашей группе остались юркий шеф-повар Миша, санитарка Таня Каменская, связисты Горностаев, Пеньков, двое раненых повозочных, политрук Царапов, командир взвода Андрей Ульчук.
Никуда не сворачивая, идем напрямик полем, лесом, переправляемся через речушку. С большим трудом пробираемся болотом. Сплошная трясина с кочками, как на пружинах, с осокой и тростником. В сапогах булькает вода. Мокрое обмундирование, прилипшее к телу белье вызывают судорогу. Тяжелые от сырости шинели висят на плечах тяжелым грузом. Ремень, на котором висят наган в кобуре, подсумки с патронами, натирает поясницу. Ноет тело. В небе изредка появляются просветы. Робко выглядывает бледно-желтый серпик луны и становится нашим ориентиром. Проступает утренняя синева.
Промокшие, усталые, еле-еле выбираемся из болота. Показалась околица деревни.
– Вот бы заглянуть туда для обогрева, - перешептываемся между собой, всматриваемся в сторону деревни. С опаской останавливаемся у изгороди, прислушиваемся к каждому шороху, скрипу дверей. Как испытанного воина, посылаем туда всегда бодрого повара Мишу. Сами выжимаем влагу из подолов шинелей, выливаем воду из сапог.
Из-за крайнего дома Миша подает сигналы руками. Немедля сворачиваем прачечные занятия и спешим на зов. Настороженно входим в избу. Молодуха с грудным ребенком, девушки, двое бородатых стариков: один сидит в углу на полу у двери, другой - рядом на высоком пороге, - затягиваются козьей ножкой.
– Входи, входи, не стесняйся. Мы люди свои, - слышим певучий стариковский голос. Старик привстал с порога, пропуская нас.
В избе нас обдает теплом натопленной русской печи. Пахнет свежеиспеченным ржаным хлебом, душистой махоркой. В углу над столом, перед маленьким темным прокопченным иконостасом, на котором изображены Николай Чудотворец и Богородица с младенцем, робко мигает лампадка.
Оставляя на половицах мокрые следы, мы проходим к столу.
– Как это вас угораздило
– спрашивает старик, сидящий в углу, увидев воду, сочившуюся из наших сапог.
– Видите ли, папаша, уж очень темно, сбились с дороги, отстали от своих да еще бродили тут по вашему болоту. Едва выбрались. А как увидели деревню, так и потянуло сюда, - смущенно отвечаем ему, скрывая правду.
– Да, кстати, надо помочь и раненым, - показываем на перевязанных.
– Оно понятно, - хмуро промолвил старик, потирая бороду пожелтевшими от махорки пальцами.
– Болото наше большое. Из-за него мы делаем лишний крюк верст десяток. А напрямик через него у нас никто не ходит. Это уж вы смельчаки. Да никак я вижу и девойку с вами?
– удивляется старик, заметив Таню, отряхивающую мокрые русые волосы.
– От страха-то где хошь и с кем хошь побежишь и в огонь полезешь, пробурчала старуха с печи.
– Передвигая со звоном жестяную посуду, раздвинула ситцевую занавеску. Прищурясь, она старается разглядеть нас, дескать, что тут за вояки ввалились?..
– Что понимаешь, страх?
– прохрипел басом из угла другой старик с обвитой вокруг лица темной густой бородой.
– Знаешь, как мы лупили немцев в осьмнадцатом! Да всех их там, интервентов и баронов! Кое-кто из них и сейчас помнит. И сегодня можно лупить. Надо драть их как Сидорову козу! Чтобы знали, как влезать в чужой дом. Наработай сам, а на чужое не пяль волчьи бельмы, от этого они полопаются.
– И он, встревоженный нахлынувшим из прошлого, жадно затянулся цигаркой.
– В общем, ладно. Вы располагайтесь, ребятки, чего зря брехать. Может, кто курить хочет!
– И бородатый дед, поднявшись из угла, протянул кисет. У нас был табак да промок и сырым комком лежал в карманах шинелей. И мы воспользовались предложением. Девушки, видя недомогание Тани, страдания раненых, оказывали посильную помощь в перевязке.
Кряхтя, с печки слезла старуха. Одернув помятую широкую юбку, подтянула концы черного в горошек платка на голове и ушла за перегородку. Вскоре она вернулась с харчами. Принесла на стол крынку молока, подала хлеб, расставила чашки. За это время хозяин дома поправил малость мою полевую сумку и пришил другой ремень.
Оставшиеся в деревне Огульцово жители были заняты хозяйством. Вечерами собирались у кого-нибудь в избах.
– Вместе все веселее, - рассказывает хозяин.
– Девчата вспоминают своих парней, бабы толкуют о всяких фашистских страшилищах, а мы слушаем тех и других и успокаиваем себя вот этим доморощенным самосадом. Наша деревня, слава богу, справно жила. Государству помогали и сами в накладе не оставались. А сегодня оставили для себя столько, сколько требуется, и то припрятали. Остальное все переправили, и скот угнали туда, к Москве.
– Придет немец, получит от нас кукиш, - продолжил разговор сосед кузнец Федор Егорович.
– Да у нас и еще люди есть. В партизаны ушли. Им ведь тоже надо помочь.
Переобулись, обсушились. Еда, тепло, небольшой отдых придали нам свежие силы. Поблагодарили за гостеприимство и вышли на улицу. Нам желали скорее найти свою часть.
Утро было сырое. Небо затянуто. Порывистый ветер сдувал с деревьев последние желтые листья. С трудом продвигаемся по раскисшей дороге. Особенно тяжело раненым. Преодолевая тяжесть пути, морщась от боли, они стараются не отставать. Минуя поле, по обрыву поднимаемся в рощу старых толстых тополей. Дума у всех одна: где же сейчас батальон?