Брат Волк
Шрифт:
О зубе Торак совсем позабыл. Он вытащил из-за пазухи рукавичку из вороновой кожи и вдруг почувствовал, что ему хочется поскорее от нее избавиться. И от зуба тоже. Из-за него, возможно, погиб Волк! И больше уж не будет по утрам нежных вылизываний и подталкиваний мордой, не будет шумной игры в прятки… Торак прикусил палец, стараясь побороть охвативший его ужас. Нет, не может он потерять Волка!
Ренн взяла рукавичку и повертела ее в руках.
– У нас теперь есть вторая часть Нануака, – задумчиво проговорила она, – зато нет первой. Похоже, мы ее потеряли. Как ты думаешь, почему
Торак с усилием заставил себя прислушаться к ее словам. Что-то мелькнуло в его памяти.
– А ты помнишь, – сказал он, – когда я нашел глаза реки, Волк… Он словно слышал, что они говорят! Или что-то такое чувствовал…
Ренн вздрогнула.
– Ты думаешь… этот медведь тоже?..
– Ходец говорил, что злые духи ненавидят все живое, – прошептал Торак. – И стремятся все живое уничтожить. И они видят все светлые души живых существ…
– И если души обыкновенных живых существ такие светлые, – подхватила Ренн, вскакивая от возбуждения, – то насколько же ярче… каким ослепительно светлым кажется им Нануак!
– Вот почему он напал на тебя! – сказал Торак. – Ведь ты взяла у меня глаза реки.
– Значит, Волк унес с собой мешочек с глазами реки, потому-то знал это? Потому что… – Ренн перестала мерить шагами поляну и уставилась на Торака. – Потому что он старался увести медведя от нас! Ох, Торак! Он ведь спас нам жизнь!
Торак молча повернулся и, спотыкаясь, пошел к началу тропы. Туман наконец-то начал рассеиваться; внизу, далеко на запад, простиралась громада Леса. Сможет ли Волк выстоять в одиночку против этого чудовища?
– Волки гораздо умнее медведей, – словно читая его мысли, сказала Ренн.
– Он ведь еще совсем детеныш, Ренн. Ему и четырех месяцев не исполнилось.
– Но ведь это он – наш провожатый! Если кто-то и может найти верный путь к спасению, так это он!
Волк мчался среди берез, крепко сжимая в зубах сияющий, поющий мешочек из кожи ворона, а ветер дул ему прямо в хвост.
Далеко-далеко позади слышался одинокий вой Большого Бесхвостого Брата.
Волку очень хотелось завыть в ответ, но было нельзя. Порывы ветра доносили до него запах злобной твари в медвежьей шкуре. По запаху чувствовалось, что тварь страшно голодна и не думает отставать от него. Но сильнее всего чувствовалась ее ненависть: ненависть к нему, Волку, и к тому, что у него в зубах.
Но Волк знал – он сразу понял это с какой-то странной свирепой радостью, – что медведю никогда не поймать его! И пусть чудовище бежит как угодно быстро, но он, Волк, бежит быстрее!
Он больше не чувствовал себя волчонком, который должен вечно ждать, когда эти бедные медлительные бесхвостые его нагонят. Он стал настоящим волком, и бежал меж деревьями стремительной петляющей волчьей побежкой, и мог так бежать вечно! Он наслаждался силой своих лап, мощью гибкой спины и той ловкостью, которая позволяла ему на бегу, чуть ли не на одной лапе, повернуться и сменить направление. Нет! Злому медведю никогда не нагнать его!
Он остановился попить у шумливой Маленькой Воды, на минутку положив на землю мешочек из кожи ворона. Потом снова подхватил его и принялся петлять среди деревьев,
И вдруг какой-то новый запах проник в его ноздри, и он забыл о Великом Белом Холоде: он оказался на территории, занятой чужой волчьей стаей. Через каждые несколько шагов ему попадались пахучие метки, и он понимал, что нужно быть очень осторожным. Если волки заметят чужака, то могут напасть без предупреждения. Когда Волк чувствовал, что ему нужно оставить свою собственную метку, то старался оставлять ее у воды, а не на дереве или на камне, как обычно. Он знал, что вода вскоре смоет его запах и тогда ни один чужой волк, ни одна злобная тварь его не почует.
Пришла Тьма. Волк любил Тьму. Во Тьме звуки и запахи становились резче, а видеть он мог почти так же хорошо, как и во время Света.
Далеко впереди чужая волчья стая начала свою вечернюю спевку. И Волк немного загрустил, вспомнив, как радостно пели его родители и братья, как они приветствовали друг друга после сна: обнюхивали, облизывали, терлись друг об друга мордами, втирая в шкуру друг друга свой запах; и как они улыбались, играли и подбадривали друг друга перед охотой…
И от этих мыслей о родной семье Волк вдруг почувствовал, что силы начинают покидать его. Раньше он совершенно не замечал, как сильно разбиты о камни его лапы, как болит все его усталое тело.
И в душе Волка проснулся страх. Не может же он бежать так вечно! Он совершенно выдохся. И находится так далеко от Большого Бесхвостого Брата, на чужой территории, а вокруг – незнакомые волки… и злобная тварь неустанно преследует его сквозь Тьму…
Торак перетащил все уцелевшие вещи в шалаш, сделанный из веток сломанного тиса, и так сердито пнул ногой костер, что искры взметнулись высоко в небо. Нет, это ожидание просто невыносимо! Он звал волчонка, не переставая, с наступления сумерек, хотя прекрасно понимал, чем рискует. Но до медведя сейчас ему дела не было. Его мучил один вопрос: где же Волк?
Ночь была холодная, звездная, и, даже не глядя в небо, Торак чувствовал грозный взгляд Великого Зубра, смотревшего на него с небес своим красным глазом. И от этого тревога только усиливалась.
Ренн вынырнула из темноты, таща целую охапку каких-то трав и коры.
– Долго тебя не было, – коротко заметил Торак.
– Мне нужно было кое-что найти. От Волка ничего не слышно?
Торак покачал головой.
Ренн опустилась у костра на колени и стала разбирать свою добычу.
– Когда я собирала все это в Лесу, то слышала берестяные дудки.
Торак пришел в ужас.
– Где?
Она мотнула головой в сторону запада.
– Довольно далеко отсюда.
– И это… Фин-Кединн? Она кивнула:
– Да, это наши дудки. Торак даже зажмурился.
– А я думал, Вороны уже перестали нас искать, – расстроенно заметил он.
– Фин-Кединн никогда не сдается, – сказала Ренн. И Торак услышал в ее голосе гордость. Это его рассердило.
– Ты что, забыла, что он хотел принести меня в жертву? «Слушающий отдаст кровь своего сердца Священной Горе» – помнишь?