Брат мой...
Шрифт:
— Как?
— А то не знаешь — как? Найдут и промолчат. Три тыщи — это дом крестовый, какой же дурак отдаст. Присвоют, и все.
— На всякий случай: ты ничего не знаешь. Они — фальшивые.
…Пришел Сеня поздно. Заметно выпивши.
— А где… она?
— Что ж ты один? Прихватил бы сюда — вместе бы выпили.
— …А она ушла?
— Ушла.
— Почему? Почему она ушла?
— Завтра поеду.
— Почему?
— Ты что, так уж пьян, что ли? Заладил, как попугай: «Почему? Почему?» Когда-никогда надо ехать.
— Надо?
— Тьфу!..
— Не сердись,
— Не могу.
— Можешь. Я знаю, почему ты заторопился. Ну, вот слушай: женись на ней. Если у тебя такие дела с семьей — женись. Лучше ее тебе нигде не найти. Это я тебе не пьяный говорю. Я для того и выпил, чтобы сказать. Если смущает, что я тут со своей… с этой… с любовью, то не обращай внимания. Я тут пришей-пристебай, никогда она за меня не пойдет, мы все это прекрасно понимаем. А и пойдет, то что я с ней буду делать, с такой? За тебя пойдет. Кладу голову на отсечение: лучше ее ни в жизнь не найти. Ваня, братка, я рад буду: женись на ней. Живите здесь. Я найду себе!.. Их тут навалом. Дом поставишь, семья будет… Ты же крестьянин, Ваня, как ты можешь так легко уехать? Тут не Мамай прошел… Тут твои руки нужны, голова твоя умная. Разве ты не понимаешь? Ты привык там, я знаю… Отвыкни. Трудно же без вас, черти! Мы справимся, урожай уберем, все сделаем… не то делали. — Сеня крепко зажмурился, тряхнул головой. — Не в этом дело. Вот ты говоришь: «Пусто». А что, мы не видим, что ли? Что, нам неохота, чтоб тут народу кишмя-кишело, чтоб гармошки орали по ночам, девки пели, чтоб праздники были, гуляли бы, на покос собирались? Помнишь, говоришь, покос-то? — Сеня помолчал. — Тоже люблю… Ребятишек бы своих косить учили. Помнишь, отец учил: «На пятку жми, сукин сын!» А про меня ты не думай, не жалей меня. Жалеть будешь — мне обидно станет. Это мне тебя жалко, но я молчал. А сейчас — раз уж пошел такой разговор — говорю: жалко и удивительно. Как только у тебя сердце терпит? Эхх, — вздохнул Сеня, — братка милый мой…
— А знаешь, какой дом можно сделать? — сказал вдруг Иван. — Двухэтажный. Сейчас мода — двухэтажные. Красиво, я видел. Мне один раз даже во сне такой приснился…
— Да зачем он, поди, двухэтажный-то?
— Да что ты?! — заволновался Иван. — Знаешь, как удобно! Вот, смотри как: низ — как обычный пятистенок, так? Но кладовка и сенцы не пристраиваются, а — в срубе. Так?
— А крыша как? Флигелем?
— Нет, кругом. Теперь смотри: на втором этаже — где кладовка и сенцы — пойдет веранда. Причем ее можно пропустить и с торца — под окнами, балкон такой…
— А крышу — свесить, — подхватил Сеня. — А?
— Но!
Сеня снялся с места и заходил по избе.
— Знаешь, где его можно поставить? На берегу, где Змеиный лужок-то выходит… Где кузня-то была! Знаешь?
— Знаю.
— А баню прямо на берегу поставить…
— А с кручи спустить трос…
— Для чего?
— Воду доставать. Ворот, колесо какое-нибудь — и мотай.
— Да там и принести не так уж высоко.
— Да на кой черт носить, если можно приспособление сделать?
— Ну да, — согласился
При упоминании о «жене» оба как бы спохватились, замялись. Помолчали малость и выправились.
— Еще я бы полати сделал в избе, — сказал Сеня. — Черт ее знает что — люблю полати!
— Помнишь, как мы на полатях спали?
— Помню. Но полати — это… Ну, можно и полати. А что баню — на самом обрыве, — это хорошо.
— Как хорошо-то! Я люблю, когда моешься, чтоб из окошечка далеко видно было. А еще лучше, когда в окошечке видно, как солнышко закатывается…
— А дома самовар стоит.
— А жена выйдет на крыльцо: «Сенька, ты ничего там?»
— Помнишь, мама все выходила: «Ванька, вы ничего там? Не угорели?!» Эх, братка…
— Вот пойди такая жизнь, я согласный по пятнадцать часов в день работать — и ни разу не пожалуюсь. А в субботу — под воскресенье — поплыли бы лучить. Ох, я знаю одно место-о! В субботу завестись пораньше да хорошего смолья успеть заготовить — хоть до утра рыбачь…
— Любишь лучить?
— Нет, я лучше с удочкой уважаю.
— Верно, я тоже больше с удочкой люблю. Культурней как-то. Хошь, книжку возьми, возьми одеяло, раскинь на бережку — так поваляйся, благодать. А детишки пойдут! Детишек с собой взять.
Иван качнул головой. И задумался.
Сеня, чтоб не спугнуть его хорошие думы, чтобы его так и оставить с этими думами, поспешно сказал:
— Давай-ка соснем пока, братка. Верно говорят: утро вечера мудренее.
— Пойдем на сеновал спать, — предложил Иван.
— Пошли, — охотно согласился младший брат.
Они вынесли одеяла, подушки и устроились спать на сеновале в сарае.
Только оба долго не могли заснуть — глядели сквозь щели сарая в большую лунную ночь. Молчали.
Утром, чуть свет, когда Сеня еще спал, Иван осторожно поднялся… Осторожно прокрался по сараю…
Вошел в избу.
Достал из-под кровати свой маленький чемоданишко, с каким приехал… Открыл его: там кое-какие подарки, которые он привез отцу и Сене, — пара рубах, зажигалка Сене, шарфик какой-то… Иван все это выложил на кровать, взял чемодан, постоял с ним…
Присел перед дорогой на кровать, посидел, встал и пошел.
И вышел из избы.
Оглянулся на сарай, на избу…
И решительно пошагал прочь.
На улицах деревни никого не было.
Только из ограды Ковалевых вышел отец Вали… Иван, увидев его, хотел было свернуть в переулок, но уже поздно было.
Поздоровались.
— Поехал? — спросил старик.
— Надо, — ответил Иван.
— Закури на дорожку, — предложил старик. — Подмешал вчера доннику в табак — ничо, скусный стал.
Закурили.
— Тут машины ходят счас?
— Машин полно, — сказал старик. — Хлеб круглые сутки возют. Все на вокзал едут.
Постояли. Говорить больше не о чем было.
— Ну, счастливо доехать тебе, — молвил старик.
— До свиданья, — сказал Иван.
И разошлись.
Иван удалялся по улице. Потом свернул с улицы в сторону большака. И пропал из виду.