Божья воля
Шрифт:
Алексей Григорьевич резко вырвал руку и воскликнул:
— Да ты никак с ума сошла, Катерина! Ты сначала себе-то выпроси прощение, чем распинаться за этого схизматика! Аль ты думаешь, что я за твои дела по головке погладить тебя должен?
— Батюшка, прости его! — повторила княжна всё ещё дрожащим, но как-то металлически звеневшим голосом.
Долгорукий побагровел и гневно топнул ногой.
— Дура! — заревел он. — Да что ты, смеёшься надо мной?! Аль ты не слыхала, что я тебе сказал?!
Молодая княжна медленно поднялась с колен и, отерев заплаканные глаза, повернулась
— Ты куда?
Катя молча высвободила руку и пошла дальше.
— Куда ты? — заревел опять Алексей Григорьевич, догоняя дочь.
Катя приостановилась и взглянула на отца холодным, точно стальным взглядом, совершенно преобразившим её милое личико.
— Я иду домой! — спокойно, но каким-то глухим голосом ответила она.
— Так ты что же это, — заорал опять Алексей Григорьевич, — отца и слушать не хочешь?
— Мне нечего больше вас слушать, батюшка, — холодно отрезала Екатерина.
— То есть как это нечего? — опешил Долгорукий, не понимая, что происходит с дочерью.
— Очень просто… Мы обо всём уже переговорили. Вам не угодно исполнить моей просьбы, вам угодно насытить свою месть и преследовать Фридриха, — ну, а мне не угодно согласиться на то, о чём вы так страстно мечтаете…
Если бы в это мгновение с безоблачного, усеянного бесчисленными огоньками звёзд неба сверкнула молния, сопровождаемая громовым раскатом, Алексей Григорьевич не был бы так поражён, как этими немногими словами дочери, сказанными ею таким металлическим голосом и с такой энергией, каких он и не подозревал в ней.
В первую минуту он даже растерялся и подумал, что Катя сошла с ума, но потом прилив гневного волнения охватил его, и он чуть не с кулаками набросился на дочь.
— Да знаешь ли ты, — заорал он, — знаешь ли ты, что я за такие твои слова, за такие твои помыслы живой тебя в гроб вколочу! Как ты смеешь так разговаривать с отцом!.. Да нетто ты не понимаешь, что ты в моей воле и что я захочу, то с тобой и сделаю!.. Много воли дал я тебе, Катерина, да эту дурь я из тебя выбить сумею! Скажите на милость, какую она препону ставит!.. Ей не угодно! Да я сумею сделать так, чтобы тебе было угодно, искалечу, измором изведу… Аль ты думаешь, что я из-за одного твоего нехотенья разобью прахом все свои замыслы… Нет, Катерина, видно, ты меня не знаешь! Берегись доводить меня до гнева, а коли доведёшь — пеняй на себя!
Молодая княжна молча выслушала гневную тираду рассвирепевшего отца. Ни один мускул не дрогнул на её бледном лице, озарённом трепетным светом луны, и только глаза её, казалось, ещё больше потемнели и ещё больше ушли в орбиты.
— Батюшка, — также холодно сказала она, — вы вольны в моей жизни и смерти — это правда, вы можете меня убить, но не заставите изменить данному слову. Говорю вам, и говорю совершенно серьёзно, что никогда не покорюсь, если вы в свою очередь не согласитесь на те условия, которые я предложу.
Алексей Григорьевич сделал резкое движение рукой, точно собираясь ударить дочь, но потом передумал, медленно опустил
— Ну-с, посмотрим, какие такие условия желаешь ты предложить мне? Сказывай.
Княжна провела рукой по лицу, словно отгоняя какую-то докучливую мысль, и заговорила:
— Прежде всего я требую…
— Требуешь! — насмешливо перебил Долгорукий.
— Да, именно требую, — повторила Катя, — требую, а не прошу, — чтобы вы даже и не думали преследовать Фридриха.
— Всё? — спросил Долгорукий.
— Нет, ещё не всё. Кроме того, я хочу, чтобы вы предоставили мне полную свободу и не шпионили так за мной, как шпионили до сих пор…
Алексей Григорьевич хотел что-то сказать, но задохнулся от гнева, и только какой-то хриплый звук вылетел из его горла. Минуту казалось, что его хватит удар, — так побагровело его лицо. Он быстрым движением разорвал ворот кружевного жабо и полной грудью глотнул несколько раз свежий воздух. Это облегчило его, и тогда он опять накинулся на дочь.
— Да как ты смеешь, девчонка?! — хрипло крикнул он.
— Погодите, батюшка, — резко остановила его княжна, — вы, должно быть, плохо поняли мои слова. С вами говорит уже не робкая покорная девочка, какою я была до сих пор: сегодняшняя ночь переродила меня… Что бы вы ни делали со мною, как бы меня ни истязали, я никогда не пойду под венец против своей воли, и если вы даже насильно, связавши меня по рукам и ногам, потащите в церковь, так я убегу от престола Божия! Не забывайте, что во мне течёт ваша кровь и что я княжна Долгорукая!..
И в её тоне было столько властной самоуверенности, что Алексей Григорьевич понял, что борьба с Катей немыслима и что если б он вздумал её начать, так победа останется на её стороне. И эти размышления разом утишили его гнев, разом изменили его обращение с дочерью, и он, улыбнувшись самой весёлой, самой приветливой улыбкой, промолвил, взяв её за руку:
— Ай да огонь девка! Не знал я, что ты, Катюша, такова. Ну, давай помиримся!
И он притянул к себе дочь и хотел её поцеловать, но Катя резко увернулась и прежним враждебным тоном спросила:
— Ну так что же, согласны вы, батюшка, на мои условия?
— Вполне согласен!
— И графу мстить не будете?
— Бог с ним! Так и быть, прощаю его для тебя! Ну а ты-то на попятный не вздумаешь?
— Нет. Делайте что хотите, — пробормотала она сразу упавшим голосом, повернулась и медленно направилась по тропинке к дому.
Глава X
Подвиг Антропыча
Василий Матвеевич Барятинский был наверху блаженства. Свадьбу решили сыграть после Петровок, — и теперь, пока в доме Рудницких шли приготовления к свадьбе, пока дворовые портнихи, швеи и кружевницы заготовляли приданое — он чуть не каждый день бывал у Мясницких ворот, целыми часами просиживая с своей невестой в саду, любовно глядя в её ясные, как безоблачное небо, и такие же голубые, как прозрачная лазурь небесного свода, глаза и болтая обычный вздор, который только и идёт в голову влюблённым и которому только влюблённые и придают значение.