Боярыня
Шрифт:
— Женщина?
Епифанька снова задергал плечами и головой, и я окончательно убедилась, что моя идея с образованием более чем гениальна. Господи, он не просто наблюдателен, он еще и умен, он ведь не видел того, кто вышел, и не дает мне неверных показаний, он оставляет все выводы мне! Мыслимо ли такое даже от человека, которому дана речь?
— Иди, — улыбнулась я, — Пимен тебе сластей купит. Любишь сласти? Вот и славно. Иди, иди.
Епифанька ушел. Пимен, который, наверное, за всю жизнь не испытывал потрясений больше, чем за то короткое время, что я пребывала в теле его хозяйки, не выдержал
Удар бы его не хватил, где я еще найду грамотного холопа так скоро?
— Не серчай, матушка, — попросил он, — ноги не держат.
— Куда твои ноги денутся, — больше для острастки проворчала я. — Значит, кто-то в кабинете был, но это ведь половина мужская. И кто мог быть?
— Истинно, что мужская, — вздохнул Пимен. — А ума не приложу, матушка. А сама что же, ничего так и не помнишь?
Я помотала головой.
— Как отшибло, — призналась я, но тут же схитрила: — Вспоминаю, но после, а ждать у меня времени нет. — Я тоже села — чтобы не смущать Пимена, на другую лавку.
— То же был кто, кого боярин-батюшка не выгнал, — Пимен почесал бороду. — А то и супостат. Может, путает Епифанька что?
— Может, и путает, — согласилась я и, чтобы временно занять Пимена чем-то другим, изложила ему свою идею.
Я не рассчитывала сделать из холопов мудрецов. Я исходила из того, что грамотный холоп и священные книги читать может — а значит, добру да послушанию научится быстрее. Эта мысль Пимену понравилась. А еще, прибавила я, взять в пример Епифаньку. Сейчас от него толку ноль, а был бы грамотный, мог бы написать все, что видел. А еще: с того же Пимена можно сколько работы снять, если другие холопы и посчитать, и прочитать смогут.
Я использовала аргументы, которые могли понравиться Пимену лично. По моей задумке ясли, сад и школа выполняли не столько образовательную роль, сколько социальную. Не имея, конечно, фундаментального философского образования, я все же была просвещенным человеком прогрессивного времени и знала, как много значит информирование, доступное пониманию конкретного человека. И даже жестокую притчу всегда можно вывернуть так, что мораль будет иной. В сторону милосердия, понимания и равных прав. Мысль, что здесь действовал аналогичный нашему Домострой, резала как ножом.
Нет, я не была ни активисткой, ни феминисткой, да и вообще была от любой общественной деятельности далека, особенно от словесно-бесполезной, но не однажды я говорила вроде бы не менее образованным и просвещенным людям, чем я, что развод — не конец жизни, что ребенка можно вырастить и одной и не обязательно к радости и тяготам материнства прибавлять тяготы в виде балласта-мужика, что блогер — это тоже работа, что бы там ни возражали недовольные родственники… Всего не упомнишь. Подобного от этого времени я не стала бы даже пытаться добиться, но хотя бы вложить паре-тройке-десятку человек, что кулаками на баб и детей не машут…
Кто знает, отчего Епифанька немой?.. Да, признаю, идея с дошкольными и школьным учреждениями — донкихотство…
— Уразуме-ел, — перебил меня Пимен. — Ты, матушка, как владычица наша. Говорят, хотя что людям-то верить, что она и холопам дворянство дает, коли заслужил.
— Поясни?..
Я и без него уже догадалась, что юная императрица не просто швыряла
Пимена понесло, и он неожиданной скороговоркой выложил мне восхищение юной императрицей, я подозревала, что до этой минуты тщательно скрываемое. Совсем молоденькой девчонкой племянницу прежнего императора отправили в далекие земли — в жены наследному принцу, и брак даже был заключен, но не консумирован, поскольку супруге было лет мало, а супругу и того меньше. Принц рос болезненным, хилым, и очередная эпидемия какой-то хвори не зацепила нашу цесаревну, но отправила ее супруга к Пятерым, и молодая вдова осталась жить при дворе.
Так продолжалось бы ее вольное беспечное житье и дальше, но хворь через несколько лет докатилась до наших земель, ее подцепили немало людей при дворе и, что самое печальное, император и его наследник-маг. Государство осталось без царя во главе, и бояре, которые тогда о своей безбородой участи не ведали, порешили пригласить на царствие единственного оставшегося в императорской семье мага — вдовую ныне цесаревну, некогда отправленную за моря.
На позабытой родине императрица сперва дичилась, но быстро набрала силу и политический вес, разогнав несколько налетов мор, и принялась разгонять застоявшееся болото. Все это было знакомо — реформы, продвижение тех, кто себя зарекомендовал, преследование казнокрадов и чересчур оборзевших ставленников покойного императора… В предлагаемых мной идеях образования Пимен усмотрел государственную модель в миниатюре. Я, помня, что до гуманного обращения с подследственными в эти времена никто не помышлял, а следствие находилось даже не в зачаточном состоянии, с ним все равно согласилась. О Пятеро, мне плевать, чем Пимен вдохновится, лишь бы делал.
— Тебе бы, матушка, бумаги боярина-батюшки разобрать, — под конец разговора попросил Пимен. — На рекруты надо подать, тоже беды-то было мало, и с купцами рассчитаться…
Я покивала. Да, у меня было много, очень много дел. И еще — Анна или Пелагея, кто же из них и что там с их сватовством, поэтому я обещала Пимену посмотреть все бумаги покойного мужа, но после вечерней трапезы.
— Анну ко пришлите, — распорядилась я, вернувшись к себе. В светлице было пусто — все при деле наконец, какое счастье, одна Пелагея пряла себе в уголке да две холопки работали.
Баба, имени которой я не запомнила, оставила метелку и виновато заглянула мне в глаза. Аниська, отбиравшая обрезки тканей — как я поняла, по заданию Марьи — вздохнула.
— Неможется ей, боярыня, — отводя взгляд, сказала она.
Да с чего бы?..
— А проводи меня, — велела я. Забывчивость боярыни вызовет больше вопросов, чем ее капризы. Аниська отложила обрезки, покорно потащилась куда-то, я за ней.
Все-таки я неверно оценила назначение ряда помещений. Комнаты в конце коридора, которые я посчитала «бабьими», потому что там никакие трубы очевидно не проходили, оказались частью господских покоев. Тоже светлица, как моя, но маленькая, второй комнаты нет, зато имеется опочивальня — огромная, побольше моей, а все потому, что тут сразу две боярышни…