Боярыня Морозова
Шрифт:
Плещеева били все, кто только дотянулся. Мозг брызгал на одежды. Били бездыханный труп, таскали, кровавя площадь, наконец бросили. Какой-то монах отсек топором то, что осталось от головы земского судьи.
– Он меня, безвинного, сек!
– Морозова! – ревела толпа, громыхая в Спасские ворота.
– Траханиотова!
Ворота отворились, из Кремля выехал князь Семен Пожарский с дворянами.
– Люди! Успокойтесь! – крикнул он. – Государь послал меня догнать и
– Морозова! – закричала толпа.
– Морозова в Кремле нет!
– Го-о-рит! – прокатился над Красной площадью вопль. – Белый город горит! И Китай-город горит! И Скород горит! Вся Москва горит!
Князь Пожарский сказал правду: Морозов бежал из Кремля.
По Белому городу крутил огненный смерч. До тайного дома, где когда-то он пытал неугодных людей, Морозову добраться не удалось. Стал пробираться к Неглинному мосту, но тут на улице появилась ватага решительных людей, которая тоже бежала к Неглинному мосту, где стоял самый большой царев кабак.
Борис Иванович отступил в лабиринт узких улочек. Он опять спешил и знал, куда спешит.
Одет он был в платье сокольника: тоже опасно – царев человек, – но все ж не кафтан боярина.
На постоялом дворе было пусто. Морозов юркнул в конюшню, вывел лошадь и стал запрягать в легкий возок. Руки слушались плохо. Ведь не упомнить, когда запрягал лошадь в телегу сам.
– Господи, пронеси! – Руки у Бориса Ивановича дрожали от нетерпения и радости, когда он пристроил вожжи и взнуздал лошадь.
– Эй! – выскочили во двор ямщики. – Эй, мужик!
Борис Иванович вскочил на козлы, шлепнул вожжой по крупу лошади, рванул удила.
– Морозов! Это Морозов! – узнали ямщики и кинулись к своим лошадям.
Пылающей Москвой летел Борис Иванович назад, к Кремлю, к потайному ходу.
– Господи, пронеси!
Крутанул вокруг дома Романова, сбивая преследователей, погнал над Москвой-рекой, попридержал у потайного места лошадь, спрыгнул на ходу, скрылся.
Тотчас возок настигли ямщики.
– Пропал! Истинный дьявол! – кричали ямщики, обыскав возок и каждый кустик над Москвой-рекой.
Пожар
Татары так не жгли, как сами постарались. Три огненных кольца стояло вокруг Кремля, словно сама земля горела. Неба не было – гарь и дым закрыли его на многие версты вокруг.
Все, что было за белой стеной, сгорело: Петровка до реки Неглинной, от Неглинной до Чертольских ворот, за Никитинскими сгорели все слободы, сгорел весь Арбат с известной церковью Николы Явленного, сгорели Остоженка, стрелецкие слободы за Арбатскими воротами до Земляного города. Сгорели Дмитровка и Тверская.
Загорелся царев кабак возле Неглинного моста. Тушить пожар
Вдруг появился черный монах; сопя и ругаясь, он тащил на веревке труп Плещеева.
– Эй, помогите! Пожар не кончится, покуда не сгорит в огне проклятое тело безбожника Плещеева.
На помощь подошли несколько человек. Труп подняли, макнули в бочку с водкой, кинули в пламя. И огонь вдруг сник.
Многие бояре и их жены падали в те дни перед чернью на колени, о пощаде молили.
А вот Авдотья Алексеевна Морозова перед грабителями не дрогнула. Она и не пряталась. Села в кресло лицом к стене с иконами Богородицы и сидела. Слушать уговоров бежать не пожелала, даже от окон отворачивалась.
А по окнам всполохи багровые ходили. Белый город полыхал по реке Неглинной до Петровки, до Чертольских ворот.
Авдотье Алексеевне услужливо сообщили:
– Земляной город выгорает. Пожар за Никитскими воротами, за Арбатскими, за Чертольскими… Двор Львова грабят.
– Двор Пушкина грабят!
Боярыня сопела грозно и молчала.
Опять прибегали с ужасами:
– Стрелецкая слобода занялась! Горит государев Остоженный двор.
Боярыня не отводила глаз от иконы, именуемой Ножевой. Икону сию обрели в пустыне с висящим при ней ножом. Богородица изображена без Предвечного Младенца, с распростертыми руками. В молитве.
Авдотья Алексеевна тоже молилась. Ну что еще может баба, хоть и боярыня, когда у народа вместо веры ярость, жажда разорить богатых.
К Авдотье Алексеевне подослали одну из ее приживалок.
– От греха спрятаться бы! – говорила боярыне умная женщина. – На Красной площади подожгли Кружечный двор, на Кремль вот-вот огонь перекинется.
– Неужто черни не жалко водки? – спросила-таки Авдотья Алексеевна.
– Водку не жалеют. Пьют из всего, что под рукой. Шапками, сапогами, лаптями.
– Сапогами?! – изумилась боярыня. – До чего же умен русский мужик! И лапоточки, говоришь, сгодились?
Тут по дому пошел топот, крики, визг бабий, рев остервенелых грабителей.
В комнату влезло несколько человек проворных. Все подростки. Боярыня встала с кресла, взяла у печи кочергу и пошла лупить наглецов по головам.
– Убивают! – И братва, сшибая друг друга с ног, кинулась прочь от грозной боярыни.
Сенные бабы тотчас подхватили Авдотью Алексеевну под руки, утащили в подклеть, во двор, спрятали в амбаре с кадками, где хранили ячмень да просо.
Тут боярыню и осенило.
– Нынче третье июня. В сей день перенесли мощи царевича Дмитрия, убиенного, из Углича в Москву. Бояр наказывает святой отрок.