Боярщина

Писемский Алексей Феофилактович

– Лекарю-то некогда, к нему какой-то генерал приехал, так, слышь, все и сидит у него, - сказал он после минутного молчания, видя, что барин ничего его не спрашивает.

– А продал ли, что я велел?
– спросил, наконец, Савелий.

– Продал, Савелий Никандрыч, да только дешево дали, за обеих-то семьдесят пять рублей.
– С этими словами он положил деньги на стол.

– Довольно на похороны?
– спросил Савелий священника.

– Да ведь как повернете? Надо полагать, что довольно.

Савелий

вздохнул.

В Могилках тоже были слезы. В той же самой гостиной, в которой мы в первый раз встретили несокрушимого, казалось, физически и нравственно Михайла Егорыча, молодцевато и сурово ходившего по комнате, он уже полулежал в креслах на колесах; правая рука его висела, как плеть, правая сторона щеки и губ отвисла. Матрена, еще более пополневшая, поила барина чаем с блюдечка, поднося его, видно, не совсем простывшим, так что больной, хлебнув, только морщился и тряс головою.

– Что поп?.. Помолится, - проговорил намеками Михайло Егорыч.

– Послали, батюшка... не замешкают, приедут, - отвечала Матрена. Похороны, слышь, у них сегодня!
– прибавила она, вздохнув.

– Чьи?
– намекнул Михайло Егорыч.

Матрена некоторое время медлила.

– Нашей Анны Павловны, батюшка, - ответила, наконец, она.

Мановский вдруг заревел на весь дом.

– Батюшка! Да о чем это? Что это, полноте...

– Мне жаль ее, - промычал явственно Мановский и продолжал рыдать.

Пришли священники и стали служить всенощную. Михайло Егорыч крестился левой рукой и все что-то шептал губами, а когда служба кончилась, он подозвал к себе Матрену, показал ей рукой на что-то под диван. Та, видно, знавшая, вынула оттуда железную шкатулку.

– Топри, топри, - бормотал Михайло Егорыч.

Матрена отперла ключом, навязанным на носовом платке барина. Мановский вынул левой рукой пук ассигнаций и подал священнику.

– Ради чего это?
– спросил тот Матрену.

– За покой души! Памятник!..
– намекнул Мановский.

– Чьей, сударь, души?
– спросил священник.

– Аннушки! Мне жаль ее, - промычал Михайло Егорыч и опять заревел.

XII

Прошел год после смерти Анны Павловны. Предводительша возвратилась из Петербурга; Боярщина еще чаще стала ездить в Кочарево. Возвратившаяся хозяйка принимала гостей по большей части в диванной, которую она в последнее время полюбила перед прочими комнатами, потому что меблировала ее привезенною из Петербурга премиленькой мебелью.

Однажды вечером она полулежала на маленьком диване; это была очень еще нестарая дама, искренне или притворно чувствительная и вечно страдавшая нервами, в доказательство чего, даже в настоящую минуту, она держала флакон с одеколоном в руках. Около ее ног на креслах

помещался старый ее супруг, с какой-то собачьей преданностью смотревший ей в глаза. Из гостей были самые частые их гости: Симановская с мужем, Уситкова в своем бессменном блондовом чепце и, наконец, сам Уситков, по загорелому и красному цвету лица которого можно было догадаться, что он недавно возвратился из дальней дороги.

– Наконец, вы поместили вашего ребенка, - сказала хозяйка, обращаясь к нему, и он разинул уже было рот, чтобы отвечать, но жена перебила его.

– Ничего бы ему не поместить, кабы не граф и не мои к нему просьбы, проговорила она.

– А вы видели графа?
– спросила предводительша Уситкова.

– Видел-с, как же: постарел очень, узнать нельзя, говорит, что, как приехал из деревни, все хворает: простудился.

– А еще кого-нибудь из наших знакомых не видали ли?
– спросила молоденькая Симановская, имевшая наклонность по известному свойству характера знать как можно больше и больше.

– Да кого еще из знакомых-то, - отвечал с расстановкою Уситков. Эльчанинова видел, - прибавил он.

– Что ж он там делает?
– спросил хозяин.

– Сочинителем сделался, сочинения, говорит, пишет... только в тонких, кажется, обстоятельствах: после третьего же слова денег попросил взаймы... отвечал Уситков.

– Эльчанинова?
– повторила хозяйка, прищурив глаза и обращаясь к мужу.
– Не о нем ли, папаша, ты писал ко мне, еще какое-то романическое приключение, что-то такое, он увез кого-то, женился, что ли?

– Да, у Задор-Мановского жену увез.

Предводительша произнесла: "A!" - и с каким-то особым выражением сжала губы.

– Что, господа, не видали ли кто Михайло Егорыча?
– продолжал старик, обращаясь к гостям.

– Я на днях заезжал и видел, - отвечал Симановский, - жалко смотреть-то стало: из этакого сильного мужчины сделался какой-то малый ребенок.

– Бог знает, что делает!
– произнесла Уситкова, качнув головой.
– Хотя, конечно, - прибавила она, - по милости женушки в таком положении.

– Что ж ему женушка сделала?
– спросила предводительша.

– Как, Софья Михайловна, помилуйте, что сделала?
– возразила Уситкова почти обиженным голосом.
– Осрамила на весь мир; ну, человек с амбицией - не вынес этого и свалился, хотя опять-таки скажу: бог знает, что делает.

– Где ж теперь она?
– спросила хозяйка.

– Она и сама, бедненькая, умерла, - отвечала грустным голосом Симановская.

– Очень бедненькая! Как этаких бедненьких жалеть, так жалости недостанет. Была в связи с Эльчаниновым, тот бросил, подделалась к графу, а тут и к лапотнику перешла!
– произнесла Уситкова.