Боярин
Шрифт:
– Кто она? – спросил я проэдра, как только смог говорить.
– Боль моя, – ответил Анастасий и отвернулся.
Солнце еще не взошло, когда мы с ним у ворот монастыря простились. Снял я с шеи бляху с двуглавым орлом, ему протянул.
– Оставь себе, – сказал проэдр. – Может, пригодится еще.
– Не больно-то защита твоя помогает, – усмехнулся я, вспомнив, сколько мне за прошедший день пережить пришлось. – Мои обереги надежней, – коснулся я цепочки, что Любава мне в дорогу заговорила и на шею повесила.
– Как знаешь, – пожал он плечами.
– Как знаю, – согласился я.
Пожали мы с проэдром друг другу руки,
Жара в тот день стояла невыносимой. Сидя в тени, под просторным навесом ярка зеленого шелка, обмахиваясь расшитой ширинкой и попивая из заздравной чаши холодный квас, я очень жалел бедолаг-ратников, которые, обливаясь потом, стройными рядами вышагивали перед нами. Закованные с ног до головы в блестящую броню, с большими прямоугольными щитами, с длинными копьями и тяжелыми шеломами, украшенными конскими хвостами, воины слаженно стучали сандалиями по вымощенной серым булыжником мостовой и упорно двигались мимо нас, стараясь сохранить равнение в рядах.
– Силища-то какая, – удрученно прошептала Ольга и промокнула платочком капельки пота, проступившие на лбу.
– Да-а… – протянул Претич и почесал гладко выбритый затылок. – Ежели василис пожелает, то эти воины нас шеломами своими закидать могут. Уж полдень скоро, а они все идут и идут.
– Не переживай ты так, – успокоил я Претича. – Отсюда они до Киева не докинут, а ближе подойти не смогут.
– Почему? – удивился тот.
– Или тебе в глаз соринка попала? – вопросом на вопрос ответил я. – Мы с раннего утра за этим шествием наблюдаем, а ты все разглядеть не можешь, что сверху ратники царьградские железом прикрыты, а снизу у них ноги голые да сандалии ременные. Не приучены они порты таскать, варварской одежей считают. Оттого путь этим воякам к нам заказан. Хотел бы я на них поглядеть, когда они с голой задницей по нашим сугробам скакать станут.
Засмеялась княгиня, представила, видимо, как эти стройные ряды по нашим лесам шагают.
– Ага, – словно в подтверждение моей догадки, сквозь смех сказала она. – Летом ими комары наедятся, а про зиму и говорить не стоит – муде-то у них, чай, не мехом покрыты. Добрын, – повернулась она ко мне, – кваску мне плесни, а то что-то в горле пересохло.
Нас разбудили еще до рассвета. Под рев длинных медных труб и бой барабанов торжественная процессия вошла в ворота монастыря Святого Мамонта, ставшего нам пристанищем на этой обожженной солнцем земле.
– От такого шума даже мертвый поднимется, – проворчал Никифор, протирая заспанные глаза. – Кого еще там принесла нелегкая с утра пораньше? Прости, Господи, за сквернословие, – привычно перекрестился он и шумно зевнул.
– Сколько раз тебе говорить, чтоб Создателя всуе не поминал? – Григорий отвесил ученику звонкую затрещину.
Мне всегда было смешно наблюдать за этой парочкой. Жердяй за последнее время еще сильнее вытянулся, раздался в плечах, патлы длинные отпустил и бороденкой козлиной похвалялся. При желании он мог бы Григория пополам сломать, но всегда беспрекословно слушался и с готовностью сгибал спину, когда учитель желал отвесить ему тумаков. А так как желание такое у Григория возникало довольно часто, то стоило ему заругаться на нерадивого ученика, тот привычно склонялся перед учителем и смиренно ждал очередной затрещины.
– Погодите-ка своих лупцевать,
Она будто и не спала вовсе. Свежая, умытая, в красивом, расшитом скатным жемчугом и витой золотой нитью летнике, покрытая строгим бордовым платном на царьградский манер… казалось, она сошла с одной из икон, которыми богато были размалеваны стены монастыря.
– А вы чего в затрапезе? – взглянула она на нас с Никифором. – Малуша! – обернулась она к спешащей следом сестренке: – Отчего за братом не приглядываешь? – А потом нам приказала: – Ну-ка мухой к себе! И чтоб тотчас, как подобает, все было, – и мы опрометью бросились в келью.
Спустя несколько мгновений мы вышли на монастырское крыльцо. Здесь уже хозяйничал Претич. Он быстро расставил гридней так, чтобы они в случае внезапной опасности прикрыли княгиню, а сам встал чуть в стороне, чтобы не привлекать особого внимания. Я тоже на всякий случай положил ладонь на навершие меча и замер за спиной княгини, готовый ко всему.
Но опасения наши оказались напрасны. Шумная процессия остановилась у подножия крыльца, и вперед вышел ярко разодетый, тучный не по годам, совершенно лысый и безбровый ромей. Он взмахнул жезлом и склонил голову. Трубы еще раз рявкнули и затихли.
– Милостью Господа нашего, Иисуса Христа, и апостолов его, рукоположенный Святейшим патриархом Константинопольским, нижайший слуга апостольской Церкви, смиренный раб господина моего, Порфирородного обладателя Багряных покровов пресвятой Богородицы, цесаря Константина, проэдр Василий приветствует тебя, архонтиса русов, – неожиданно тоненьким бабским голоском, совершенно не вязавшимся с его грузным телом, изрек толстяк.
– Как это «проэдр Василий»? – невольно вырвался у меня возглас удивления. – А Анастасий где?
Но толстяк словно и не заметил моего удивления. Он еще долго перечислял все звания и владения василиса, часто поминая имя своего бога и истово при этом крестясь, пока, наконец, не умолк. Честно говоря, я так и не понял, чего это новоявленный проэдр приперся к нам в такую рань, да еще с музыкантами и целой толпой придворных. Судя по всему, Ольга тоже осталась в недоумении, потому и спросила:
– Так чего же хочет мой Багрянородный брат?
При слове «брат» толстяка передернуло, словно его дубиной по широченной спине огрели, но он быстро взял себя в руки и вновь затянул бесконечную песню, тщательно перечисляя достоинства своего господина и подчеркивая свою рабскую преданность василису. Все это длилось так долго, что стоящий за моей спиной Никифор не выдержал и тихонько зевнул. За что тут же получил чувствительный тычок в бок от Григория.
«Даждьбоже Пресветлый, – подумал я, – как же в этих заплывших жиром мозгах удерживается такое количество пустых, никому не нужных слов? И ведь не сбился ни разу. Небось, старался, заучивал, чтобы ненароком чего не пропустить и ничего не напутать…»
– Хорошо, – сказала княгиня, когда Василий замолчал. – Я принимаю приглашение моего Багрянородного брата. Когда состоится смотр?
– Немедля, – склонил голову проэдр. – С твоего позволения, я подожду здесь, чтобы проводить архонтису русов на место проведения смотра [80] .
80
Показательные парады входили в обязательную программу приема иноземных посольств, демонстрировали мощь и неограниченные воинские ресурсы Византийской империи