Бой курантов

Лебедев Владислав

Батальон наступал на обороняющегося противника с ходу. Колонны начали движение в пять тридцать утра. Время «Ч» в шесть. Из исходного района, где мы успели за ночь окопаться и замаскироваться, по команде командира батальона, моего непосредственного начальника, майора Безродного, в общей колонне противотанковый взвод начал движение к исходному рубежу. «…Развернуться в ротные колонны…» – в шлеме я слышал только голос Безродного, иногда ему коротко отвечали командиры рот, все соблюдали дисциплину связи. События развивались стремительно, после проведённой артподготовки и прохода танкистов, наш батальон развернутый в боевой порядок на фронте около двух километров, как могучая птица расправил крылья и несся вперёд,

громил противника, выполняя ближайшую задачу. Соседи справа и слева по фронту первый и третий батальоны также вели огонь из всех огневых средств, сверху пролетали самолёты, сбрасывали бомбы далеко впереди атакующих, артиллерия, поддерживала огнём наступление пехоты, уничтожая противника в глубине обороны.

Наш взвод перемещался за ротами первого эшелона, развернулся в пред боевой порядок и наступал на фронте двести метров, не достигнув рубежа перехода в атаку, неожиданно правый БТР заглох и отстал. По рации я доложил Безродному, он приказал мне вернуться и разобраться, что за поломка, а оба исправных БТРа со всеми людьми, вооружением и боеприпасами отправить вперёд во главе с Кузём. Выполнив указания комбата, я отправил два БТРа с людьми вперёд, а сам остался возле неисправного бронетранспортёра вместе с водителем.

БТР мы не смогли завести, ждали техпомощь. К шести вечера стемнело, связи не было, старые аккумуляторы на переносной радиостанции сдохли, а возимая молчала без питания от борта. В Безродном я не сомневался, он, точно, не мог про нас забыть. В десять мы поняли, что сегодня никто не приедет. Картина маслом. Небо звёздное, ясное, БТР как ледяная глыба, нелепым утёсом торчал среди поля, чуть припорошенный позёмкой, «…и эта глупая луна, на этом глупом небосводе…». Температура около минус восьми градусов, ветер с юго -запада, у нас полкоробка спичек, сигарет штук десять, в вещевом мешке у солдата сухой паёк на сутки. Два человека и мироздание, ни души кругом на несколько километров. Холод схватил железной хваткой, его ползучий натиск нарастал и мог оказаться смертельной угрозой, становясь постепенно для нас неизбежным, неустранимым злом. Спрятаться не возможно, деться не куда, идти за помощью нельзя, за нами могут приехать, сумку – планшет с секретной картой я отдал Кузю, на полигоне в первый раз, солдата не могу оставить одного, и уйти с ним нельзя – не оставишь БТР, вспомнился рассказ Леонида Пантелеева «Честное слово», я улыбнулся, ситуация чем-то показалась похожей.

Внутри БТРа хоть и нет ветра, но сковывала неподвижность, холод металла пробирал до костей. Мы сняли и вытащили два передних сиденья из БТРа, прислонили их к колёсам с безветренной стороны, где можно было сидеть, давая отдых ногам. У водителя были в БТРе валенки и тёплые штаны для себя и напарника, конечно, мы сразу оделись. Развели костёр и за два часа сожгли всё, что могло гореть, включая деревянные сиденья из БТРа и запасную камеру для колеса. До ближнего леса было километров пять. Послать солдата за дровами, а если не дойдёт и замёрзнет? Идти самому? Так он здесь уснёт. Да и сколько дров можно принести? На час хватит, в лучшем случае. В добавок, встреча с дикими кабанами, тем более с секачом, могла закончиться печально. Отвёрткой и молотком вскрыли банки сух пайка, штык –нож водитель отдал Кузю.

Всю ночь топтались около БТРа, сидим пять минут, и снова ходим, двигаемся. Размахивали руками, приседали, колотили друг друга, пели строевые песни, я читал вслух стихи из песен Булата Окуджавы, которые хорошо знал. «Глаза, словно неба осеннего свод…», «По смоленской дороге столбы, столбы, столбы…», «Сумерки, природа, флейты голос нервный, позднее катанье…». Главное было не дать друг другу заснуть ни на минуту.

К утру, на рассвете, я чувствовал, что Бог где-то совсем близко, тело не слушалось и стало чужим, зуд, боль в мышцах, ломота во всём теле

не отступали. Лицо опухло и глаза стали узкими. Я продолжал, уже плохо соображая, медленно тормошить и ворочать, развалившегося на сиденье у колеса водителя, пытаясь его поднять. Я заставлял солдата не спать, двигаться, говорить со мной, но и сам не мог разглядеть открыты ли его глаза, такие же узкие, как мои. Мы были похожи, на мешки с картошкой. Я ругал солдата, хвалил, просил, требовал и орал, это мне казалось, что орал, на самом деле, меня было еле слышно:

–Только не спи, пожалуйста, сука! Ты же не Байгельдиев какой-то, ты б…дь, боец! Ты боец- что надо! Ты кремень! Открой глаза! Я тебя в отпуск отправлю, на десять суток, на родину поедешь, где родина? Говори! Воронеж? Повтори! А закроешь глаза, тогда не будет тебе отпуска, хрен тебе тогда, а не отпуск. Да, вставай ты, гад!

В одиннадцать часов приехал, зампотех батальона майор Щелгачёв, он шутил и казался чуть навеселе, мы были едва живые. БТР прицепили на галстук к ЗИЛу, нас посадили в тёплую кабину. В лагере, у палатки комбата я увидел Кузя, он прождал Безродного всю ночь, чтобы выслать за нами помощь, и теперь не отходил. Комбат дал по кружке горячего чая и потом водки мне и водителю БТРа. Лейтенант медик вместе с фельдшером раздели нас и растирали спиртом. Безродный извинился, оказалось, что вчера, когда кончились учения, на построении всех старших офицеров командир полка вывел из строя, посадил в УРАЛ и отправил к немцам в лагерь, праздновать окончание учений, немцы проставлялись. Привезли офицеров в полк только утром, поэтому он не смог прислать помощь раньше.

Сохатого я видел ещё раз близко через два с половиной года. Получив старшего лейтенанта, я служил в артиллерийском дивизионе, в гаубичной батарее на должности командиром взвода управления. Летом командир полка вывел артиллерию на Виттштокский полигон для стрельбы с закрытых огневых позиций.

С шести утра все взвода управления разместились на одном совместном наблюдательном пункте, готовили к работе приборы разведки и связи, привязывались, назначали ориентиры, снимали метео и готовили поправки для стрельбы, устанавливали и проверяли связь с огневыми позициями, которые заняли ещё вчера. С ночи шёл дождь, в окопе наблюдательного пункта была вода, по щиколотку.

Сохатый приехал на УАЗике за десять минут до начала стрельб и встал впереди на бруствере окопа НП, наблюдая поле в бинокль. Начальник артиллерии докладывал ему ориентиры и возможные цели. Стреляла миномётная батарея 1-го батальона. Командир полка указал цель, подготовили и передали данные, подали команду на огневую позицию: «Огонь!», оттуда «Выстрел!», полётное время у мины долгое, слышим летит уже близко, звук становится тоньше, есть разрыв, перед нами метров сорок, слева впереди, прямо рядом с НП. Десятки осколков от мины, попав в воду на дне окопа зашипели, да и на бруствере у сапог Сохатого тоже были. Никого не задело, поцарапало чей-то ящик от дальномера. Все прифигели от миномётчиков, вместо данных по цели, на огневую передали данные по наблюдательному пункту. Из окопа я смотрел снизу на фигуру Сохатого, он казался могучим исполином, рядом стоял начальник артиллерии, который медленно превращался в лилипута. Командир полка повернулся влево и пошёл к своему УАЗику (тент на нём пришлось потом менять, слишком брезент осколками побило), на ходу он обронил семенящему и согнутому начальнику артиллерии: «Продолжайте!»

Я думаю, что Сохатый точно знал, что полк, это его пост, мы, будто, помещались в его огромных ладонях и он нас берёг. Не было ни души, кто бы его не любил.

Осенью командир пока уехал на повышение в Союз, в какой-то центральный округ. На следующий год мы узнали, что весной он погиб, разбился на смерть, ехал на УАЗике, а водитель заснул.

Конец ознакомительного фрагмента.