Бой курантов
Шрифт:
С первого по пятое января целыми днями искали силами батальона, в радиусе пятнадцати километров от полка. Проверили дома офицерского состава – четыре пятиэтажки, их подвалы и чердаки, все кусты и овраги за полком, смотрели даже на деревьях, на тот случай, если Байгельдиев повесился. Шестого января полк приступил к поиску пропавшего солдата и радиус расширили до тридцати километров. Нашли Байгельдиева одиннадцатого января на стрельбище, в четырнадцати километрах от полка. Жена начальник стрельбища, прапорщика, который там жил с семьёй, увидела полуживого солдата в проёме окна на чердаке деревянного дома, он что-то стонал, был без шинели и сапог, в нательном белье. Прапорщик оттирал спиртом обмороженные ноги и руки Байгельдиева, сразу отвёз его в госпиталь, там солдату отрезали обе ноги, одну выше колена, другую ниже, руки спасли.
Было следствие. Выясняли, допрашивали солдат, сержантов и офицеров полка. Через три месяца по решению
В конце января наш полк выехал на Виттштокский полигон, полевой выход на два месяца, начиналась подготовка к крупным совместным с немцами учениям. Я, по- прежнему, был командиром противотанкового взвода, и, всё –таки, начиналась другая жизнь. Она началась с марша колонны полка на Виттшток. Я сидел на броне в левом люке БТРа, свесив ноги, они были на плечах водителя. Это казалось забавным, но в этом была необходимость – я не мог сидеть, поджав ноги, а также ногами подавал команды водителю, нажал на правое плечо, значит поворот на право, на левое – на лево, на оба плеча – остановка. Сигналы своим двум другим БТРам я подавал флажками, чтобы не выходить в эфир без надобности.
Слякотная и дождливая декабрьская погода сменилась крепкой зимой и меня это радовало. Долгий выезд в поле, избавлял от необходимости быть в полку, хотелось сменить обстановку. Случай с Байгельдиевым меня потряс своей неумолимой необратимостью и трагичностью. Я чувствовал свою вину, и пытался понять в чём она. Сидя на броне, обдуваемый колючим, зимним ветром, я, наконец, был один и вспоминал, сопоставлял, думал. Чего не хватало во мне?
Мои отношения со взводом складывались не просто. Когда я принял взвод, три сержанта из четырёх были моими ровесниками. Сержант Антонов, командир первого отделения и сержант Кузь, замком взвода, главные лица, которые могли притеснять Байгельдиева, собирались весной на дембель. Письма от девушек из Союза, ушитая форма, фото, рисунки и стихи для дембельского альбома, интересы этих сержантов были самыми обычными для старослужащих, статус которых определялся не только званием и сроком службы, но и уровнем военной и физической подготовки, эрудицией, возрастом, умением себя поставить. Была ли у кого-то из них необходимость самоутверждаться за счёт унижения новобранцев?
Сержанты могли держать дисциплину во взводе и помогать в обучении солдат, но предпочитали оставаться безучастными и пассивными, лишь формально выполняя мои распоряжения. Я стремился командовать взводом через сержантов, а не на прямую руководить их подчинёнными.
Мне было важно заставить сержантов перестать делать вид паинек, при мне они имитировали требовательность к солдатам, на самом деле, оставаясь равнодушными к исполнению своих обязанностей. Хотелось добиться от них проявлений не поддельной заинтересованности в обучении и дисциплине солдат, чтобы благополучие сержантов зависело напрямую от успехов подчиненных. Но как это сделать? Первые месяцы службы каждый день этот вопрос вставал передо мной и решался то в мою пользу, а то и нет. На занятиях, которые я проводил по шесть часов до обеда, во время чистки оружия, в нарядах, на построениях, шла не видимая, не объявленная борьба между мной и сержантами. Они хотели остаться свободными, а я постоянно накидывал им на шею хомут их обязанностей и гнул свою линию, стоял на своём. Как часовой, я бдительно охранял и стойко оборонял свой пост командира взвода, не допуская, чтобы сержанты сели мне на шею или водили за нос, но и мои промахи или уступки были под их пристальным вниманием. Через месяц замком взвода Кузь первый открыто перешёл на мою сторону, я стал чувствовать его поддержку и уже мог положиться на него. Этот человек, родом из Сибири, охотник на белок, не много замкнутый, уравновешенный и не избалованный, добрый в душе, на мой взгляд, не способен был унизить солдата.
Вспомнилось, как в ноябре взвод отправили разгружать уголь на железную дорогу за полком. Работа как работа, грузили в ГАЗ 66 из полу вагона. Грузовики отвозили уголь в часть, в котельную, и возвращались. Во время простоя, когда не было машин, я объявлял перекур. Ближе к обеду моё внимание привлекло оживление среди куривших солдат, многие смеялись. Сержант Антонов подавал команды и рядовой Байгельдиев, то вставал, то садился на корточки. Я подошёл ближе. И раньше, бывало, сержанты заставляли солдат отжиматься по несколько раз, если хотели прижать подчиненного. В присутствии офицера это было редкостью, если я замечал такие методы воспитания, то пресекал их. Грубых замечаний сержантам в присутствии солдат я не делал, чтобы не ронять их авторитет, но всегда вмешивался.
– В чём дело, Антонов? – спросил я. Сержант был улыбчивый, слывший шутником, парень, хорошо сложенный, крепкий.
– Товарищ лейтенант, посмотрите, – оживился Антонов, увидев нового
– Антонов! – уже твёрже сказал я, – хватит хернёй страдать. – объявляй построение!
– Есть, не страдать хернёй! Взвод, строится!
Не помню другого случая притеснения или издевательства над Байгельдиевым, свидетелем которого я был. Мог ли Антонов унижать его в казарме? За маской балагура я не видел жестокость?
Рядовой Байгельдиев был худой, щуплый, выше среднего роста, по- русски почти не говорил, даже удивительно, он не мог двух слов связать. Из всех новобранцев, самый не говорящий, он общался только со своими земляками на родном языке. В семье был младшим, шестым ребёнком.
Что заставило Байгельдиева после наряда по кухне надеть шинель и уйти из расположения части? Сколько километров прошёл по единственной шоссейной дороге на юг под дождём? В какой день или ночь скинул промокшие до нитки, а потом, когда повалил снег, ставшие ледяным панцирем, шинель и сапоги, оставаясь в промёрзшей форме, босиком, без еды? Когда решил повернуть назад и, обессилев, дополз до стрельбища? Ответы на эти вопросы, наверное, получил военный дознаватель, навещать в госпитале Байгельдиева было запрещено, потому что велось следствие. Позже, нам сообщили только, что он очень захотел домой, в семью, поэтому ушёл из полка, с целью дойти пешком до своего аула, о географии, видимо, ничего не знал, возможно, и в школе не учился.
Приехав на полигон, в поле мы очистили от снега гнёзда палаток, сколотили из досок стены, пол, нары, установили центральные колья и печки, расставили палатки и приладили трубы. К вечеру, городок из брезентовых домиков, наполовину торчащих из земли, серьёзно попыхивал из многочисленных труб серым дымком, подавая загадочные сигналы ночному небу. Палаточный городок напоминал кукольный театр, или огромную детскую площадку, а может быть, город в стране лилипутов, куда случайно попали обычные взрослые люди. Верхушки палаток были на уровне глаз, улицы и переулки казались не привычно узкими, перекрёстки напоминали площади и хотелось в центре каждой увидеть статую или хотя бы снежную бабу, вместо которых, правда, попадались дневальные под грибками. Люди знакомились с этим новым городом, удивлённо входили в жилища, откинув полог, согнувшись и пройдя три ступеньки вниз, могли выпрямиться во весь рост. Стоя на дощатом полу, входящий чувствовал тепло буржуйки и покой, глаза начинали привыкать к не яркому свету лампочки, появлялись фигуры, они говорили не громко, и границы мира чётко определялись теперь этим квадратом, этими людьми, чистым запахом горящих дров, становилось ясно, что лучшего завершения дня не может быть. Мир казался совершенным, лишённым страданий и зла, люди вокруг были невинны и прощены Богом, который из любви подарил им всё это, и мир, и свет, и тепло, и покой.
Меня приютили офицеры миномётной батареи в своей палатке, где стояли железные кровати в два яруса. Дни шли, один похож на другой. С утра умыться, истопник уже нагрел котелок воды, да ещё в баке снег растопленный, или за палаткой снегом до пояса, бритье станком, подворотничок свежий, начищенные сапоги, завтрак, построение, занятия до обеда в поле с выходом техники, «Бронь», «Земля», «Атака», чисто пехотные дела, занятие огневых позиций сходу на танкоопасных направлениях, обед, карты, в основном преферанс на не большие деньги, ужин, подготовка конспектов на следующий день, книга, сон.
Надо сказать, что после побега Байгельдиева отношения во взводе сильно изменились. Сержанты стали мягче обращаться с солдатами, исчезли презрительность и снисходительность, а требовательность стала гораздо выше. Те и другие стали проявлять дисциплинированность и готовность, даже желание, выполнять команды, это было очень заметно. В отношениях появилась объёмность, глубина, мы стали распознавать друг в друге людей, учились уважению. Никакой борьбы у меня с сержантами теперь не было. Всё стало на свои места. Я, не ведая того, достиг желаемого, оказалось, что сержанты не только могли, а, главное, стремились добросовестно исполнять свои обязанности, любое моё распоряжение выполнялось точно и в срок, они старались выжать максимум из солдат на занятиях, каждый день перекрывали нормативы, добивались образцового внешнего вида солдат. Перемены были разительными, поменялся общий настрой коллектива, он стал позитивным, мажорным. Мне стало очень легко со взводом, будто играл на концертном рояле Steinway, я извлекал чистейшие звуки, клавиши настроены по камертону чудным настройщиком, ни одна нота не фальшивила, все интервалы были чистыми и каждая клавиша давала ровный, глубокий, управляемый звук. Я начал понимать, что мой пост, не моя должность, а все они, эти ребята, сержанты и солдаты, мой взвод, это и есть мой пост, их я должен, как часовой, бдительно охранять и стойко оборонять.