Босиком
Шрифт:
— Вы не должны здесь курить, — заметила Бренда. — Это больница. И у некоторых пациентов рак легких.
Диди презрительно скривила рот, и Бренде показалось, что она снова в старших классах школы. Она была словно в ловушке — в женском туалете с возмущенной курильщицей, которая пыталась ее запугать.
— Ты трахаешься с Джошем, — сказала Диди. — Признай это. Или твоя сестра с ним трахается.
— Все, хватит, — сказала Бренда и выбросила использованное бумажное полотенце в мусорное ведро. — Я ухожу. До свидания.
— Он никогда не дал бы мне от ворот поворот, если бы не трахал одну из вас! — крикнула Диди, когда Бренда выходила из уборной. —
«О’кей, — подумала Бренда. — Странно». И, что еще более странно, она дрожала. Хотя, может, и не так уж странно, что она дрожала, — в конце концов, самый ужасный момент ее жизни был несколько похож на эту сцену в уборной. Девушка, достаточно молодая, чтобы годиться ей в студентки, обвиняла ее в недопустимых отношениях.
«Ходят слухи, что ты совершила единственный грех — если, конечно, не учитывать плагиат, — который не прощают».
«Романтические или сексуальные отношения между преподавателем и студентом запрещены. Романтические или сексуальные комментарии, жесты или намеки между преподавателем и студентом запрещены и ведут к дисциплинарному взысканию. Для штатных сотрудников никаких исключений не существует».
«Мы понимаем, доктор Линдон, что у вас были недопустимые отношения с одним из ваших студентов…»
«Недопустимые отношения» были ошибкой Бренды. Можно было бы обвинить Уолша в том, что он ее добивался, но, в конце-то концов, Бренда была профессором, а Уолш студентом, и она допустила, чтобы это случилось. В кафе «Каппинг рум» они выпивали и целовались, а на следующее утро, проснувшись, Бренда чувствовала ужасный стыд и возбуждение. Она надеялась, что Джон позвонит ей, но он не звонил, и во вторник Бренде уже казалось, будто все это ей просто приснилось. На занятии Джон сидел на своем обычном месте, окруженный девушками-студентками, каждая из которых, как теперь казалось Бренде, старалась поразить его своим интеллектом. Каждый раз, когда чернокожая Амрита высказывалась во время обсуждений, она смотрела на Джона, пытаясь определить, разделяет ли он ее точку зрения. А Келли Мур, актриса из мыльной оперы, пустила в ход все свои артистические таланты. Три Ребекки практически создали фан-клуб Джона.
— Он такой горячий, — сказала как-то одна из них. — Все его хотят.
Уолш, в свою очередь, был обезоруживающе слеп. Он и не подозревал, что сидел в аудитории среди обожавших его фанаток.
В конце занятия Бренда объявила тему зачетной работы по первой половине семестра:
— Сравните личностный кризис Кельвина Дера с личностным кризисом персонажа любого произведения современной литературы. Пятнадцать страниц.
Девушки заохали и вышли из аудитории. А Уолш остался.
Бренда посмотрела на него.
— Нет, — сказала она. — Иди. Ты должен уйти.
Он смотрел на нее так, что в ней мгновенно вспыхнуло желание. Он не сказал ни слова, просто стоял и смотрел на нее. Бренда чувствовала себя глупо из-за влечения, которое она испытывала к Уолшу и которое, к тому же, было весьма эгоистичным. Другие девушки — намного моложе и красивее ее — хотели его, но она была той, которая его получит. Бренда написала свой адрес на бумажке и всунула Уолшу в руку, а затем проводила его до двери.
— Иди, — сказала Бренда. — Я должна запереть дверь. — Она повернула голову. — Из-за картины.
Уолш не пришел ни той, ни следующей ночью, и Бренда чувствовала себя полной идиоткой. Она подумала,
В тот же вечер Бренда договорилась поужинать с Эриком ВанКоттом в центре, в «Крафте». Они собирались поужинать вдвоем, без Ноэль, что само по себе должно было сделать Бренду счастливой. «Крафт» был настоящим рестораном, если верить журналу «Нью-Йоркер». Там были обитые кожей стены и длинная очередь у входа. Все были нарядно одеты, хорошо пахли, общались в деловом тоне, разговаривали по сотовым («Я уже на месте. Ты где?»), ожидая, когда смогут войти внутрь. Бренда поднялась на цыпочки, пытаясь разглядеть Эрика поверх плеч и голов. Но она его не видела. Бренда стояла среди массы людей, ожидая возможности поговорить с эффектной женщиной у входа (ее звали Фелисити; Бренда слышала, как кто-то обращался к ней по имени). Бренда переживала, что она перепутала место или время или что эта договоренность просто ей приснилась. Когда наконец настал ее черед поговорить с Фелисити, Бренда сказала:
— У меня здесь встреча. С Эриком ВанКоттом.
Фелисити пробежала глазами список заказанных столиков.
— Да, все правильно, — сказала она. — Мистер ВанКотт пока не прибыл, и столик еще не совсем готов. Желаете пока выпить чего-нибудь в баре?
В баре Бренда осушила два «космо». Затем Фелисити объявила, что столик готов, и Бренда решила присесть, несмотря на то что она все еще была одна. Она заказала еще один «космо» официанту, который по совместительству оказался еще и профессиональным тяжелоатлетом.
— У меня здесь встреча, — сказала ему Бренда, надеясь, что это правда. Она проверила, нет ли сообщений на сотовом. Ничего. Была половина девятого. За одну неделю ее официально кинули двое мужчин. Но затем Бренда подняла глаза и увидела Эрика, который направлялся к ней с другого конца зала. Полы его непромокаемого плаща «Берберри» развевались при ходьбе. Мальчик, который играл с Брендой в песочнице, который однажды съел целую банку фисташек на кухне у Эллен Линдон, а затем вырвал ими у Эллен Линдон в туалете, парень, который спел любовную балладу Брайана Адамса на студенческом балу, после того как его кинула Вики, был теперь мужчиной, который зарабатывал деньги, носил костюмы и сегодня встречался с Брендой в шикарном нью-йоркском ресторане.