Боруэлла
Шрифт:
— Я за мир во всём мире, — попытался увернуться я.
— И я! Я тоже! Пусть он не обзывается, и я от него отстану. Ну сотвори ему какую-то мелкую воспитательную пакость, пожалуйста!
— Я подумаю, — пообещал я.
И стал напряжённо думать. Почему-то я думал о том, как на моём месте поступит Вадик. Наверное, он возьмёт за руку Борю, поведёт к его однокласснику, протянет Петьке вторую ладонь. Петька удивлённо посмотрит на малыша, а тот поднимет голову и тихо, но твёрдо скажет: «Так надо». Потом соединит Петькину
Я так не умел.
13. Просьба выполнена
Когда мы вернулись, класс был полупустым. Ещё бы! После моего звонка коллективное сознание школьников сработало моментально: все разбежались как можно дальше, чтобы учительница, заметив подвох и вернувшись в класс, не застала там никого. А часов, чтобы проверить время, ни у кого сразу же не оказалось. Даже у отличников. И детей ещё умудряются обвинять в отсутствии сообразительности!
Петька Сазонов оказался на месте. Он смотрел в окно и сосредоточенно грыз карандаш.
— Смотри, — шепнул Боря и захихикал. — Пернатый проголодался, дерево клюёт.
Я посмотрел не на Петьку, а на Борю, грозно сверкнув глазами.
— А что я такого сказал? — недоумевал Боря.
— Бить буду, — предупредил я.
— Его? — тихо спросил Боря. — Я же говорил, бить надо, проверенный спо…
— Тебя, — перебил его я. — И не смотри, что маленький — я сильный и костистый.
Петька насторожено повернулся к нам, но тут же резко отвернулся.
— Элька, ты температуру давно измерял? — ехидно спросил Боря. — Вроде раньше был нормальным. Может, это остаточные явления превращения?
— Просто я не приемлю агрессию! — важно заявил я. — Я же говорил.
— Понял, — сказал Боря. — Это значит, что твоё заявление «Бить буду» всерьёз воспринимать не надо.
— Ну… и это тоже, — замялся я.
Боря засмеялся и показал мне язык.
— Прошу не расценивать это, как проявление агрессии, — добавил он.
— А это и не агрессия, — хмыкнул я. — Это признак отсутствия достаточного количества ума у автора жеста.
В это время Петька Сазонов громко положил карандаш на парту, поднялся и подошёл к нам.
— Что, Лопата, — медленно сказал он, стуча ногтём по парте. — Детский сад, значит, присмиряешь. Ну-ну. Ты у меня ещё за вчерашнее поплатишься. И родственничек твой самый близкий пусть подальше держится. Понял?
Боря отпустил меня, и я увидел, как его ладони сжимаются в кулаки. Наверное, это у него рефлекс на Петьку такой.
— Ты мне поговори тут, — грозно сказал он. — И попробуй только тронь Эльку! Тебе потом такое будет, сто тысяч раз пожалеешь, что cвязался.
Я мотал головой, наблюдая то за Борькой, то за Петькой. Петька засунул руки в карманы и небрежно сказал:
— Ой-ой,
— Я тебя тоже, — прошипел Борька.
Как логическое завершение небольшой дуэли, громыхнул звонок. Я облегчённо вздохнул. Нет, с этими двумя надо срочно что-то делать! Прямо сейчас!
Петька вернулся к своей парте и оставленному на ней карандашу. Он вертел его в руках и увлечённо продолжал изучать текущую ситуацию за окном, стараясь как можно меньше внимания обращать на нас с Борькой. Я приподнялся, чтобы проследить за Петькиным взглядом — авось там действительно окажется что-то интересное!
И не ошибся.
Из окна открывался наилучший вид на часть школьного двора: редко посаженные деревья, тропинки и одиноко скучающая скамейка. Я прислушался — она традиционно повторяла похожие друг на друга предложения, чтобы не забыть. Они, скамейки, все такие. Словарный запас не очень богат, зато произносимые ими слова складываются в довольно бессмысленное, но впечатляющее заклинание: «Здесь был Борька. Здесь был Элька. Здесь был Вадик. Здесь был Борька. Здесь был Элька. Здесь был Вадик…»
— Борька, а Сазонов за нами в окно наблюдал, — сообщил я о своей догадке.
Боря от удивления открыл рот и выпучил глаза.
— Ой, не пугай меня, — попросил я. — Я плохо переношу такие зрелища.
Пришла очередная учительница. Ей оказалось на первый взгляд лет шестьдесят. На второй — лет семьдесят. На ней была длиннющая юбка и сиреневая кофта крайней степени пушистости.
— Что за урок? — шепнул я Борьке.
Борька показал учебник географии. Мне почему-то сразу захотелось спрятаться под партой, и я уже почти сполз вниз, но на мою красную макушку учительница среагировала моментально, как хищник на дичь.
— Это у нас ч-то? — строго спросила она, смотря на меня поверх очков. Огромных, в широкой пластмассовой оправе.
Я схватился одной рукой за парту, подтянулся, оставив в поле зрения учительницы только глаза и всё, что над ними. Остальное туловище и половина лица были надёжно скрыты под партой. Это был мой щит.
— Это у нас брат, — сказал за меня Боря.
— Веткин, я к тебе пока не обращалась!
— Так это у нас брат, — сказал Боря, поднимаясь. — Это у нас мой брат. У меня. Брат, который у нас.
— Вижу, не слепая, — сказала учительница, придвинув одним пальцем дужку очков к переносице. — Но, конечно, не родной.
Она полувопросительно тряхнула головой. Полувопросительно — это потому что я толком не понял, то ли это у неё символизировало вопрос, то ли это просто тик.
— Приёмный, — сглотнув, сказал Боря сиплым голосом.
Такой расклад учительницу устроил. Она, слегка переваливаясь с ноги на ногу, проследовала к учительскому трону, приземлилась на стул, и только тогда добавила: