Борисоглеб
Шрифт:
– Значит, это у нас такие халявики? На тебя навострились.
– Ой, какие вы смешные, мальчишки!
Но мальчишкам было не до смеха. Восторг и страх усиливался, каждый из близнецов тянул Леночку в свою сторону, но наконец Глеб первым понял, что можно заняться более интересным делом и стал своей сильной правой рукой задирать леночкину коротенькую юбку.
И Борис сразу же стал делать то же самое.
– Вы что, мальчики? – Леночка все еще смеялась, но уже скорее по инерции.
– Ничего… сейчас… ничего…
Юбчонка
– Вы что, мальчики?! Пустите! Я же сестра. Пустите!
– Ничего… сейчас… ничего…
Сильные руки братьев, скользившие по запретным шелкам, уже почти не удерживали Леночку, но она не отстранялась, словно другие – невидимые – руки еще крепче прижали ее к этой горячей дрожащей живой стене.
– Вы с ума сошли… Тетя Вера войдет…
Да-да, сейчас у них просто танцы, а по-настоящему надо потом.
– А чего? Просто танцуем… Ты приходи, когда одни…
В этот момент мама действительно вошла. Шаги в коридоре за музыкой все трое не расслышали.
– Сейчас будем ужи… – с разбегу заговорила мама. Запнулась, и докончила совсем другим тоном: – Ужинать будем сейчас. Иван Павлович пришел.
Они и не слышали звонка.
– А мы, тетечка Верочка, танцуем, – объяснила Леночка, опуская юбку.
– Я вижу. Веселитесь.
– А хотите, я вам чего-нибудь помогу? Мы уже почти потанцевали.
– Помоги, – явно обрадовалась предлогу мама. – У меня еще салат майонезом не заправлен.
– Нужен очень – твой-йонез… – пробурчал Глеб.
Леночка оторвалась от братьев, и Борис подумал, что мама может увидеть на брюках горб, не предусмотренный фасоном. Да и у Глеба, наверняка, такой же. Леночка пусть бы видела, а маме – нельзя.
Глеб подумал то же самое. И не только подумал, но и взял поспешно книгу со стола, словно страсть к чтению его вдруг охватила. Взял книгу, но не к глазам ее поднес, а как бы случайно прикрылся. Роль фигового листка досталась затесавшейся между газетами тригонометрии.
– Тангенс угла измерить хочешь? – спросил Борис, когда мама с Леночкой вышли.
Но Глеб еще не успокоился и не мог улыбаться вместе с Борисом.
– Ленка сказала «почти потанцевали», – вспомнил он мечтательно. – А как бы с ней совсем дотанцевать!
Они прочно уселись за стол, и ожидание праздничных угощений охладило Глеба.
– Мамаша на Ленку ругаться будет, – сказал Борис.
Нельзя было сказать «Мышка будет ругаться»: Мышка не может ругаться по такому поводу – только строгая мамаша.
– Не, не будет при противном Палыче. И Ленка наябедает, что она не виновата, что это мы к ней полезли.
– Подумаешь, полезли. В школе только все и лезут. Даже на уроках! – вдохновенно фантазировал
– Халявки-халявики, большие да маленькие, – пропел Глеб.
– Ленке чего, мамаша на нас может потом ругаться, что двое на одну, – самокритично сказал Борис. – Вот если бы близнечихи пришли, тогда бы на всех хватило. И на них, и на нас.
– Сиамочки – под пузом ямочки! – Глебом владели рифмы.
Вернулась мама, торжественно неся большую латку. А следом Леночка с миской салата. Обе шли – как будто и не случилось ничего.
– Сейчас-сейчас, мальчики. Сейчас еще Иван Павлович. Он там свой сюрприз заканчивает.
В предвкушении сюрприза Борис и Глеб ощутили даже некоторую симпатию к обычно противному Ивану Павловичу: когда человек приносит подарок, это многое в нем извиняет.
Вошел наконец и Иван Павлович, внес графин с темной жидкостью.
– Вот, молодые люди, по случаю вашего юбилея вам вишневое вино. Домашнее. Градусов в нем почти нет.
Графин был знакомый: мама рассказывала, что она его принесла в приданое. А ей он достался еще от бабушки. Значит, Иван Павлович подарил только вино, а графин пожалел, налил в мамин. Другого от него и ждать нечего.
– А почему градусов нет? – разочаровался Глеб. – Будто мы не взрослые.
– Вот через год отпразднуем совершеннолетие, тогда и отметим чем-нибудь настоящим. А пока еще для вас вино полудетское.
Иван Павлович старался шутить, не понимая, что он шутить не умеет, лучше и не пытаться.
Вина Борис и Глеб до сих пор не пили. Вообще никакого алкоголя. Даже пива. Раньше мама говорила «рано», а теперь говорит «дорого». Иван Павлович мог бы разориться по случаю дня рождения, а он – «полудетское». Да разве от него чего-нибудь дождешься?
– Ну давайте, все на столе, – скомандовала мама.
Иван Павлович суетливо разливал свое полудетское, возглашая:
– Сначала за именинников… Теперь за мать новорожденных, так сказать, за виновницу…
Последнее прозвучало почти двусмысленно: словно мама виновата, что таких родила.
А Леночка почему-то все время рассказывала, как интересно у них преподают химию. Опыты хорошо ставят.
Градусов в вине Ивана Павловича совсем не чувствовалось, головы у Бориса и Глеба с каждым тостом становились яснее и яснее.
Когда мама вышла поставить чайник, а Иван Павлович почему-то увязался ей помогать, Борис протянул левую ногу и потрогал ею ногу Леночки. Тоже поставил опыт: проверить, какая будет реакция. Леночка слегка сдвинулась. Тогда Глеб потрогал ее правой ногой. Леночка сдвинулась было обратно, но там ее уже ждала нога Бориса. Братья действовали так синхронно, словно управлялись одной общей головой.