Борьба Виллу
Шрифт:
Пока монах говорил, кузнец не мог оторвать от него глаз. Мужественная красота этого лица, огонь, горевший в его больших, глубоких очах, звук громкого и вместе с тем мягкого голоса и поток вдохновенных слов туманили трезвый разум кузнеца. Он теперь понимал, как этот человек, подлинного имени и прежней жизни которого никто не знал, но чье нынешнее имя — Тазуя — давно было знакомо каждому эстонцу; человек, которого считали то колдуном, то воскресшим Калевипоэгом, то святым Юрием, оборотнем, языческим богом Уку и чье имя суеверный народ вспоминал во время бедствий, взывая о помощи, — как этот человек в какие-нибудь
Удивительный ты человек, — тяжело дыша, сказал кузнец, когда монах умолк. — Я не суеверен, но ты мог бы заставить меня поверить, что ты не простой смертный. До сих пор я не знал человека сильнее себя, а ты мог бы задушить меня, как котенка. До сих пор я не очень-то печалился ни о своих, ни о чужих, а жил день за днем беспечно и мирно; но ты легко мог бы за ставить меня пренебречь покоем и вовлечь меня в самый безумный мятеж;. Ты — точно катящаяся скала, которая увлекает за собой, либо разбивает вдребезги все слабое и непрочное, пока сама не исчезнет на дне пропасти… Я не верю, чтобы твое начинание увенчалось успехом, но я не в силах препятствовать ему. Будь что будет! Я созову крестьян и передам им твои слова. Я им не желаю зла и не стану подстрекать их к мятежу; пусть сами делают что сочтут лучшим.
Где ты намерен провести сходку? — спросил монах.
Кузнец подумал немного, потом сказал:
На расстоянии получаса ходьбы отсюда, прямо к северу, среди векового леса, есть поляна с развалина ми крепости древних эстонцев. Там и сейчас еще сохранились подземелья и закоулки, где никакой доносчик нас не услышит. Послезавтра к вечеру я созову туда старейшин окрестных деревень и спрошу, хотят ли они принять твой совет.
Я сам приду туда, — коротко сказал монах.
Лучше бы тебе сейчас бежать, — озабоченно сказал кузнец. — Я знаю вильяндиского комтура. Тебя будут усердно искать, а по лицу и росту найти тебя не трудно.
Выйди на минутку во двор! — приказал монах, насмешливо улыбаясь.
Кузнец повиновался, и когда он потом опять заглянул в кузницу, перед ним стоял сгорбленный седобородый старец в лохмотьях, с посохом в руке и мешком за плечами. Кузнец, отпрянув назад, воскликнул:
Эй, старичок, откуда ты взялся?
Пожалейте, крещеные, бедного человека, — произнес нищий жалобным, глухим голосом.
Куда девался монах?
Я, убогий, никого не видал, — прохрипел старец и начал вдруг так сильно кашлять и задыхаться, что жалко было смотреть.
Я здесь! — раздался голос монаха из темного чу лана.
Кузнец поспешил туда; но хотя дверь стояла открытой настежь, в чулане не было видно ни души.
Монах, монах, где ты?
Тут! — ответил голос монаха под самым носом у кузнеца.
Где?
Под землей! — загудел голос под ногами у кузнеца.
Виллу схватился обеими руками за голову и выбежал из чулана на свет. Старика-нищего и след простыл. Из глубины земли, словно издалека, опять донесся голос:
Ты все еще думаешь, что меня так легко поймать?
Не думаю, — ответил кузнец; у него зуб на зуб непопадал.
Тогда прощай — до послезавтра!
Кузнец, покачивая головой, вернулся в дом, но аппетит у него пропал. Он был так серьезен и молчалив, что его подмастерья
Под вечер комтур со своим отрядом снова подъехал к кузнице. Комтур был сильно раздосадован: крестьяне, которых он хотел наказать, каким-то образом проведали о грозящей им опасности и бежали. Хотя судьи за это и разграбили начисто все дома, настроение у комтура было испорчено.
— Выведи монаха! — заорал он на кузнеца.
Кузнец, не привыкший к такому обращению, нахмурился, но все же, не говоря ни слова, вошел в темный чулан и вскоре вернулся с вестью, что монах исчез. Лицо у комтура так побагровело, что, казалось, вот-вот вспыхнет огнем. Он мигом соскочил с коня и бросился вместе со слугами в чулан. Там они обшарили все углы, перевернули все вверх дном, готовы были опрокинуть и самую кузницу, но монаха не нашли.
Куда ты девал монаха? — набросился комтур на кузнеца, сжав кулаки.
Не в моей воле его куда-то девать, — мрачно от ветил кузнец. — Ваши собственные слуги бросили его в этот чулан, пусть они теперь его и находят.
А ты куда смотрел? Почему так плохо сторожил его? — кричал комтур.
Я не сторож вашим пленникам, — проворчал кузнец.
И тут с Виллу произошло событие — второе за сегодняшний день, — какого он раньше и во сне не видал. Кулак комтура мелькнул в воздухе, и тяжелый удар обрушился на румяную щеку кузнеца. Более слабого человека такой удар, наверное, свалил бы с ног, но кузнец Виллу даже не пошатнулся. В лице его не осталось ни кровинки, и взгляд, устремленный в горящие злобой глаза противника, был так страшен, что комтур невольно отступил на шаг и схватился за меч. Не могло быть никакого сомнения в том, что кузнец способен свалить его одним ударом. Но, к счастью для комтура, Виллу был эстонец, по натуре медлительный. Не успел он и рукой шевельнуть, как несколько человек бросились между ним и комтуром и вокруг засверкали обнаженные мечи.
— Комтур! — произнес кузнец глухим басом. — Вы первый дали мне отведать, какова пощечина на вкус; не взыщите, если я в свое время заплачу вам за науку.
Дав Виллу пощечину, комтур сразу остыл, и ему, по правде говоря, даже стало немного жаль, что он так грубо оскорбил человека, спасшего ему жизнь, своего приятеля. Но, как истый господин, он счел неуместным выказать это сожаление перед своим подданным; поэтому он принял свирепый вид и закричал громче прежнего:
— Ты, собака, смеешь еще угрожать мне? Ты забыл, кто ты такой? Вот что значит избаловать раба! Я отберу все твое добро и велю запороть тебя до смерти… если захочу. Впредь остерегайся подобной наглости и благодари создателя, что на сей раз отделался таким легким наказанием.
Сказав это, комтур поспешно вышел из кузницы, возможно, с тем намерением, чтобы Виллу каким-нибудь неосторожным словом не повредил себе еще больше. Отдав слугам строгий приказ разыскать беглецов и пообещав за поимку их щедрое вознаграждение, комтур вместе с рыцарями и воинами поехал обратно в замок.
Кузнец попытался снова приняться за работу, но вскоре отбросил кувалду с такой силой, что рукоятка с треском переломилась и тяжелый молот, подпрыгивая, отлетел в угол. Виллу убежал в лес, долго бродил меж деревьев и наконец упал ничком в снег, прижал ладони к глазам и стал всхлипывать, как ребенок, которого больно наказали.