Борьба Виллу

Борнхёэ Эдуард

Вскоре к кузнице подъехал комтур со своим отрядом. Деревня, в которую они направлялись чинить суд, находилась на расстоянии полумили, возле этой же дороги.

Комтур и кузнец были, как мы знаем, добрыми друзьями; но когда Виллу спросили, не видал ли он беглеца, то дружба эта не помешала нашему недостойному герою так же наврать комтуру с три короба, как и его слугам.

Комтур доверил кузнецу своего пленника — неизвестного монаха, который для отряда, готовившегося к новым действиям, являлся только обузой. Руки и ноги узника связали заново, на этот раз очень крепко, и, чтобы монах никому не мешал, бросили его в темный чулан рядом с кузницей.

После отъезда

комтура и его спутников кузнец и подмастерья снова принялись за работу так усердно, что совсем забыли о пленнике, не напоминавшем о себе ни единым звуком. Потом они отправились обедать в жилой дом кузнеца. Дом этот находился в нескольких десятках шагов от кузницы и снаружи представлял собой обычную крестьянскую избу, срубленную из необтесанных бревен. Зато внутри дома имелось немало драгоценных и редких вещей, привезенных кузнецом из чужих стран. Там было всевозможное оружие и охотничьи принадлежности, украшенные искусной резьбой кувшины и кубки, ящики и коробки. На столе дымилось свиное жаркое, приготовленное иноземным поваром по всем правилам кулинарного искусства; стояли здесь и кружки, наполненные пивом и вином. По всему было видно, что кузнец любил хорошо поесть и попить и что он усвоил обычаи чужеземных богатых горожан.

За обедом кузнец вспомнил о пленном монахе. Он сейчас же взял со стола такое количество еды и напитков, что его свободно хватило бы на троих, и пошел навестить пленника. Но, войдя в дверь кузницы, он в испуге отшатнулся и уронил миску и кружку, которые при этом разбились вдребезги.

Высокая фигура монаха маячила посреди кузницы; крепкие путы на его руках и ногах словно растаяли. Оправившись от испуга, кузнец прежде всего схватил монаха за руку, чтобы тот не мог убежать.

— Каким образом ты развязал себе руки и ноги? — воскликнул кузнец.

Монах посмотрел ему с насмешливой улыбкой прямо в глаза и тихо сказал:

Не мешай мне бежать!

Кто же позволит преступнику бежать?

Я не преступник.

Может быть, у тебя лишь случайное сходство с каким-нибудь преступником и ты попал в ловушку вместо него, бедный ягненочек? — насмешливо спросил кузнец, он, как и большинство честных людей, считал оковы неоспоримым доказательством вины. — Подобных ягнят я и раньше видывал. Сейчас же покажи, куда ты забросил веревки; мои узлы ты так скоро не распутаешь.

Кузнец, сжимая руки монаха своими железными пальцами, стал подталкивать его обратно к чулану. Однако, к своему несказанному изумлению, он не только не смог ни на шаг сдвинуть монаха с места, но, кроме того, тут произошло нечто такое, что кузнец вообще считал невозможным. Монах вдруг обхватил обеими руками мощное тело кузнеца и так крепко сжал его в своих объятиях, что у Виллу захрустели кости и захватило дух. Спина кузнеца, которую до сих пор ни единому смертному не удавалось согнуть, выгнулась дугой, он ослабел, почувствовал, что у него подкашиваются ноги, и только тогда смог перевести дух и прийти в себя, когда оказался на полу; лежа на спине у ног монаха, он услышал, как тот произнес глухим и печальным голосом:

Вот так и всегда лучшие силы эстонского народа вступали между собой в распри и, раздробленные, да вали чужеземцам сломить себя.

Разве ты эстонец? — спросил кузнец, глубоко переводя дыхание.

Да, — ответил монах.

Почему ж ты раньше не сказал?

Мы уже настолько испорчены чужеземцами,

что один эстонец не доверяет другому.

Мне всякий может доверять, — гордо заявил кузнец. — Но монахи мастера лгать. Как ты можешь быть эстонцем, если ты монах?

Я не монах.

Кто же ты такой?

Я — Тазуя!

Если бы огромные кузнечные мехи вдруг запели, а тысячефунтовая наковальня пустилась в пляс, кузнец, вероятно, удивился бы этому меньше, чем тому, что сейчас услышал. Он широко раскрыл глаза и приподнялся. Монах уже не держал его, а стоял перед ним выпрямившись.

Ты… — пролепетал кузнец.

Тот человек, чье единственное стремление — покарать чужеземцев за их злодеяния и освободить свой народ, — ответил монах. — Почему ты не выслушал моих посланцев?

Виллу вскочил и протянул монаху руку.

Не сердись, дорогой, — сказал он смущенно. — Если бы ты сам тогда был здесь, кто знает, может быть, я и разговаривал бы по-другому. Твоих посланцев я счел бродягами и болтунами, которые пустым под стрекательством только вредят народу.

Мои посланцы были люди верные, — сказал монах, горько усмехнувшись, — но я думаю, что, живя привольной жизнью и дружа с господами, ты стал глух к некоторым вещам. Ты один из тех немногих эстонцев, которые могут быть довольны своей рабской жизнью; кто знает, может быть, тебя и не трогает то, что для других эта участь — сущий ад?

Кузнец опустил глаза.

Я не видел от немцев ничего, кроме добра, — ответил он запинаясь. — Почему я должен их ненавидеть?

Ты и не должен их ненавидеть, но ты должен настолько любить свой народ, чтобы помочь освободить его от произвола чужеземцев. Немцы могут быть лучше, чем мы, но они не имеют права унижать нас, превращать в свой рабочий скот, обирать нас до нитки и попирать все лучшее, что есть в наших душах… Кузнец Виллу, я много хорошего слышал о тебе и надеялся, что ты мне крепко поможешь. Земля Сакала полна твоих друзей, они охотно тебя послушались бы. Жаль, что ты — кажется, потомок древнего Лембиту, — не унаследовал его духа! Если бы это было так, мы могли бы надеяться, что дух древних сакаласцев пробудится снова и поможет сломить власть чужеземцев. Кузнец недоверчиво покачал головой.

Как можем мы сейчас надеяться на победу? Ведь мощь орденских рыцарей и датчан намного возросла с того времени, когда наш народ был покорен. Нам одним никогда не выстоять, против двух больших государств.

Мы не будем одни, если сохраним единодушие! — воскликнул монах, сверкнув глазами. — На нашей стороне право, общие стремления, силы единства. Кроме того, шведы, русские и литовцы готовы прийти к нам на помощь. И если ты думаешь, что враги сейчас

сильнее, чем раньше, то ты заблуждаешься. В Германии давно уже угас былой дух рыцарства и крестовых походов. Император и папа — заклятые враги; их вражда, междоусобные войны и чума настолько ослабили государство, что орденские рыцари на его помощь надеяться не могут. В Ливонии идет постоянная война между орденом и епископами, русские и литовцы стоят наготове на рубежах, сами рыцари и их вассалы — моты и хвастуны, они держатся только благодаря награбленному богатству и наемному войску. Если мы все вместе и разом нападем на них и прежде всего отнимем у них богатства, они будут слабее детей. У датского короля в нашей земле нет ни власти, ни войска; каждый владелец мызы сам себе король, между ними нет единства, да нет у них и военной силы. С другой стороны, люди земель Виру и Харью, Ляэнемаа и Сааремаа готовы взяться за оружие; если бы с крестьянами Ливонии дело обстояло так же, нам нечего было бы опасаться.