Шрифт:
1
Отрыв от земли, как всегда, оставил ощущение вязкости, растекшейся по внутренностям. Что-то в животе отчаянно хотело вернуться на землю, буквально тянулось вниз, пытаясь просочиться в кишечник, а уже из него – в исподнее. Схожее недомогание испытывали все члены экипажа «Петляка» – бомбардировщика Пе-8, четырехмоторного тяжелого громилы. Впереди взлетали два таких же самолета. Они грозовыми тучами поднимались в слепое ночное небо, уходя на задание: бомбить нацистский Кёнигсберг.
– Терпим, братцы, терпим! – прокричал Нестеров. Штурвал в его руках противился подъёму и разве что не лягался. – Еще
В динамиках наушников послышался хохот Игната Кожедуба и Юсуфа Бегочароева. Штурман-бомбардир и бортмеханик сидели прямо под ногами у пилотов, в штурманской каморке. Отсюда можно было перебраться к бомбовому прицелу или нырнуть в носовую оборонную сферу, чтобы засесть за спарку пулеметов ШКАС 1 . Сейчас мурманец Кожедуб и лезгин Бегочароев тянули картишки на старшую масть. Выигрывал лезгин.
– Пропащий ты человек, Нестор, – заявил Кожедуб, вытягивая короля червей. Чертыхнулся, обнаружив трефового туза в руках улыбающегося лезгина. – Кто ж тебя за язык-то дергает? Сейчас ведь точно прилетит: Козинак терпеть не станет.
1
ШКАС (Шпитального – Комарицкого авиационный скорострельный) – синхронный авиационный пулемёт СССР.
– А пущай прилетает, – бодро отозвался Нестеров. – Вдруг земля легче отпустит.
Как и ожидалось, Василий Коккинаки по кличке Козинак заколотил в пол ногами. Коккинаки был вторым пилотом и потому, сидя в кабине позади Нестерова, на равных разделял тяжесть штурвала, направлявшего «Петляка» в брюхо темных облаков. А еще Коккинаки отличался здоровым академическим атеизмом, который приобрел в довоенные годы на кафедре прикладной физики Пермского политеха.
– Смейтесь громче, черти, чтоб вас! – азартно потребовал Коккинаки, адресуя топот смеявшимся штурману и бортмеханику. – Да поддайте-ка нам жару! Взлетим как горячий воздух!
В разговор включился Владимир Романов. Он и Александр Покрышкин сидели в бомбовом отсеке. Из распахнутого бомболюка бил ночной ветер, подбрасывая воротники их шуб.
– Козинак, а ведь по твоему разумению и безверию потешному – чертей тоже нет. Или ты только в нечистого веришь?
– А сам-то как думаешь, Романыч? Нечистому гостинец и везем.
Все примолкли. «Петляк» между тем набирал высоту, оставляя позади сигнальные огни аэродрома «Пушкин». Тьма и тревожное ожидание покрывали землю, заполняли воронки от снарядов, струились по лицам. Цепочка из трех бомбардировщиков неторопливо ползла за облака – к звездам и полуночным просторам.
«Гостинец», как выразился Коккинаки, представлял собой пятитонную авиационную бомбу ФАБ-5000НГ. Бомба была столь огромной, что створки бомболюка наотрез отказывались закрываться. По салону гулял апрельский ветер, становясь ледяным по мере набора высоты. Сидеть приходилось в шубах, унтах и кислородных масках, отчего весь экипаж «Петляка» напоминал простуженных полярников на высокогорье.
Имелась проблема и посерьезнее. «Петляк» был способен поднять около четырех тонн, а сейчас его перегруз – при нехитром сопоставлении с весом супербомбы – составлял всю тысячу килограммов. Внешние бомбодержатели
В напряженное молчание вклинился голос Гулаева, пилота Пе-8, летевшего прямо перед «Петляком»:
– «Тетерев» вызывает «Петляка». А вы у себя на посылочке что написали?
– Мы? – Нестеров попытался оглянуться на Коккинаки. – Братцы, а что мы у себя накарябали?
Традиция оставлять надписи на снарядах, танковой броне или фюзеляже шла еще от Первой мировой, и в Красной армии свято ее придерживались. Обычно на бомбах писалось что-то вроде «Новогодний подарок для Гитлера», «За отца и мать», «За товарища Киселёва». Однако Нестеров был уверен, что надпись на их супербомбе вовсе не такая важная. Важной она не была лишь по той причине, что «Петляк» к третьему году войны сбросил столько бомб, что многие успели по несколько раз помянуть погибших.
– Товарищ майор, а можно я отвечу «Тетереву»? – В голосе Покрышкина слышался кураж. – Мы тут с Романычем как раз на первую часть надписи глазеем.
– Отвечай, – разрешил Нестеров.
– «Тетерев», сверху видим: «Всякому фашисту…»
– Так, а дальше?
– А дальше: «…х**м по лбу».
Гулаев замолчал, а потом расхохотался. Экипажи «Тетерева» и «Петляка» тоже засмеялись. Грубый и усталый смех звучал еще несколько секунд, прежде чем стихнуть.
– «Тетерев», а вы? Что у вас? – поинтересовался Нестеров.
– Ну, у нас точно не по лбу.
На этот раз засмеялись и на борту «Звезды», возглавлявшей этой ночью боевое звено «Свень», состоявшее из трех тяжелых бомбардировщиков. Пустую болтовню оборвал Котов, первый пилот «Звезды». Смех тут же растворился в холоде, наполнявшем дистиллированным субстратом внутренности бомбардировщиков. По какой-то причине экипажи «Петляка» и «Тетерева» подумали об одном и том же: что у ведущего звена на супербомбе написано кое-что похлеще.
А еще многих перепоясывало странное предчувствие. Не хорошее и не плохое.
Но касалось оно почему-то только экипажа «Петляка».
2
Кёнигсберг приближался. Точнее, он приближался где-то под облаками, лежавшими посеребренным покрывалом на высоте двух тысяч метров. Бомбовый прицел ощущался бесполезным, поскольку показывал лишь ночную муть.
– Ни хрена не видно, – шепотом пожаловался Кожедуб. Он сидел у окуляров бомбового прицела и терпеливо ждал, поглаживая рычажок сброса.
– Скоро уже, Игнат, скоро, – заверил его Нестеров. – Увидишь столько, что глаза и глотка пересохнут.
– А мне столько без надобности, – пробормотал в ответ штурман.
«Петляк» заходил на город с востока, лидер звена надвигался с запада, а «Тетерев» шел прямым курсом. Боевая задача «Свени» сводилась к поражению береговых укреплений Кёнигсберга, его вагоностроительного завода в предместьях, штамповавшего танки вместо аккуратных голубых вагончиков, и аэродрома на территории замка Нойхаузен, где располагалась авиабаза люфтваффе. Береговые укрепления достались «Звезде», завод – «Тетереву», а «Петляку» предлагалось ударить по базе воздушных сил вермахта.