Бомбардировщик
Шрифт:
Майор Петер Реденбахер надел френч и застегнул его на все пуговицы. Ему было тридцать три года, довольно много по стандартам летчиков-истребителей, но, несмотря на шрамы от ранений, его внешность производила впечатление. В прошлом году в мае Реденбахера сбили над морем и ему пришлось провести четыре ужасных часа в одноместной надувной лодке. В его возрасте такое испытание не могло обойтись без последствий, и поэтому ему рекомендовали перейти на штабную должность.
Когда Реденбахер начал служить в штабе, он попросил назначить командиром эскадрильи Лёвенгерца, который был одним из его учеников в
— Какого вы мнения о Гиммеле, Виктор? Он лоялен?
— Да, герр майор.
— При всем уважении к вам, герр майор, судить о лояльности — это функция нашего ведомства, — заметил Блессинг.
— Я уверен, что обер-лейтенант имел возможность убедиться в лояльности унтер-офицера Гиммеля, — сказал майор, кивнув в сторону Лёвенгерца.
— Гиммель был одним из летчиков, которых в марте тысяча девятьсот сорок первого года назначили на три месяца в отряд самолетов связи фюрера. Весь личный состав отряда проходил тогда проверку и получил допуск из штаба охранных частей рейхсфюрера.
— Почему же вы не сказали об этом раньше? — раздраженно спросил Штаркхоф после нескольких секунд молчания.
Реденбахеру явно понравилось, как Лёвенгерц вывел из равновесия Штаркхофа, который, несомненно, начал терять терпение.
— А меня никто не спрашивал об этом, герр доктор, — ответил Лёвенгерц.
— Но это было более двух лет назад, — вмешался Блессинг.
— Если бы допуск на Гиммеля отменили, мне бы непременно сообщили об этом, — сказал Реденбахер.
— Даже люди, имеющие допуск, вовсе не непогрешимы, — заметил Блессинг, доставая из кармана сложенный вчетверо лист бумаги.
— Разрешите мне зачитать часть письма, написанного Гиммелем. Это из письма, адресованного его отцу и датированного двадцать седьмым мая тысяча девятьсот сорок третьего года. «Если прорвутся гигантские английские бомбардировщики, ты не тревожься, потому что прорывы эти — часть плана фюрера. Бабушка и двоюродный брат Пауль должны погибнуть, а наши города должны превратиться в руины, ибо все это — часть грандиозного стратегического плана, который мне, с моим ограниченным умом, невозможно даже представить себе. Оказывается, показателем гениальности наших высших руководителей является как раз то, что они могут позволять американцам и англичанам сбрасывать на нас бомбы, несмотря на то что в общем-то войну они проигрывают. Верь фюреру, он полон самых различных неожиданностей».
Блессинг с победоносным видом посмотрел на всех.
— Ну и как? — спросил он. На некоторое время в комнате воцарилась напряженная тишина.
— Что «ну и как»? — спросил наконец Лёвенгерц. — Разве это не благородное патриотическое письмо?
— Это свинство, — заявил Блессинг. — Сарказмом от этого письма несет за целый километр.
— Какой сарказм? — спросил Реденбахер. — Вы улавливаете здесь какой-нибудь сарказм? — спросил он Штаркхофа.
— Манера писать и стиль могут вводить в заблуждение, — заметил Штаркхоф.
Блессинг снова посмотрел на письмо.
— По-моему, — вмешался майор Реденбахер, — было бы лучше, если бы вы сообщили, какими другими уликами вы располагаете.
— Похищенный
— Будет подготовлено? — возмущенно повторил Реденбахер. — Мы живем в национал-социалистской Германии в тысяча девятьсот сорок третьем году, Блессинг, а не в какой-нибудь маленькой, ничего не значащей республике! Мы действуем по правилам и законам, а не в соответствии с какими-то туманными предположениями и догадками. Если вы хотите взять из моей, находящейся на передовой линии, части одного из наиболее опытных летчиков, то должны представить более веские доказательства!
— При всем уважении к вам, герр майор, борьба с коммунистическими шпионами и предателями — это тоже передовая линия. Ваш долг состоит в том, чтобы разрешить мне арестовать Гиммеля и направить его в тюрьму, где ему и следует быть.
— Я вовсе не нуждаюсь в ваших напоминаниях о моем долге, Блессинг, — сказал Реденбахер. — А что касается борьбы с коммунистами, то я участвовал в ней на улицах Эссена еще тогда, когда вы под стол пешком ходили.
— Вы отказываетесь выдать преступника? — спросил Блессинг.
— Нет-нет-нет! — вмешался Штаркхоф. — Герр майор выразил свое отношение к этому вопросу весьма ясно, Блессинг. И по-моему, весьма обоснованное отношение. Он рекомендует вам собрать более веские доказательства и тщательно обосновать ваши предположения, с чем я совершенно согласен. В настоящий момент я действительно не могу поддержать вас, Блессинг. По-моему, вам лучше оставить этого Гиммеля под наблюдением командира и попросить не выпускать его за пределы базы.
Штаркхоф выбрал для своих слов наиболее подходящий момент, ибо Блессингу потребовалось всего несколько секунд, чтобы понять, что его перехитрили.
— Хайль Гитлер! — громко произнес Блессинг и щелкнул каблуками.
— Хайль Гитлер! — одновременно ответили ему Реденбахер, Лёвенгерц и Штаркхоф.
Блессинг вышел из домика первым. Штаркхоф несколько задержался, чтобы пожать руки обоим летчикам. Уже взявшись за ручку двери, он вдруг обернулся и, улыбнувшись, сказал:
— Блессинг, конечно, забавен, господа, но в результате всего этого досье на Гиммеля может стать моей личной ответственностью. Если это произойдет, нам придется поговорить, когда я вернусь, более серьезно, чем сегодня. И вам надо продумать, что именно сказать мне, ибо, как говорим мы, юристы, decipi quam fallere est tutius. — Он еще раз улыбнулся. — Герр обер-лейтенант Лёвенгерц переведет.
Штаркхоф вышел и закрыл за собой дверь.
— Безопаснее быть введенным в заблуждение, чем вводить в заблуждение, — тихо перевел Лёвенгерц.
— Виктор, как ты думаешь, он вмешался в вопрос об аресте Гиммеля только потому, что хочет взять это дело под свой контроль? — спросил Реденбахер.
— Да, полагаю, что именно поэтому, — ответил Лёвенгерц. — Теперь мне понятно, что его разговор со мной по пути сюда имел целью главным образом восстановить меня против Блессинга.
— Хитрая старая лиса, — пробормотал Реденбахер.