Бомба для пpедседателя

Семенов Юлиан

* В Далеме (район Западного Берлина) находится университет;

прогрессивная часть студенчества этого университета выступает против

неонацизма.

Ректор просил Ганса выступить на семинаре студентов-социологов.

– Любая тема, Ганс, - говорил он, - на ваше усмотрение. Вы сделаете доброе дело, поверьте мне.

Ганс отказывался:

– Я не умею говорить, я не люблю этих показных мероприятий - <вполне приемлемый капиталист>. Профессор, прошу, не настаивайте на вашей просьбе.

– Знаете что, Ганс, перестаньте вы стыдиться самого себя.

У меня есть две приятельницы: одна чуть полновата, а вторая - жирная, как бочка. Так вот, чуть полноватая красавица носит железобетонные купальники, горбится, чтобы не был виден ее животик, одевается, как старуха, и поэтому смотрится со стороны глупо, смешно и действительно кажется жирной. А бочонок, ее зовут Инга, наоборот, напяливает на себя мини-платья и ходит, выпятив пузо, и никто не замечает ее полноты. Надо быть тем, кто ты есть, - только тогда это не будет раздражать близких и шокировать незнакомых. Все ясно? Капиталист? Так вот извольте быть самим собой. Можете называть себя по-старому - <капиталистом>, а можете обозначаться <деловым человеком>. Оставайтесь всегда Дорнброком. Мы ждем вас послезавтра.

Он приехал в Далем. Студенты собрались в громадной аудитории. Человек пятьдесят в зале, который мог вместить триста. Ганс начал свое выступление очень просто. Он сказал:

– Коллеги, признаться, не знаю, зачем я здесь понадобился... Я побаиваюсь стоять на этом месте - обычно здесь стоит экзаменующийся, - он широко улыбнулся, обернувшись к профессору, - и леденеет, потому что страшится корифеев, которые будут гонять вдоль и поперек, пока наконец выставят удовлетворительный балл. Думаю, целесообразнее так достроить нашу встречу, чтобы вы спрашивали меня. Я готов отвечать на ваши вопросы.

Профессор экономики сказал:

– Было бы хорошо, если бы вы рассказали о вашей точке зрения на основные аспекты промышленного развития в мире...

– С удовольствием, - Ганс снова улыбнулся (улыбка у него была ослепительная, располагающая).
– Теперь я готов говорить об этом без страха за балл...

Его перебила девушка. Она поднялась и сказала:

– Господин Дорнброк, неужели вам не совестно паясничать здесь, как дешевому актеру, когда на планете сейчас, в эти минуты, пока вы расточали улыбки профессорам, уже умерло пять человек от голода?! Расскажите нам о том, как вы собираетесь бороться с нищетой, неравенством и бойнями? Про аспекты промышленного развития в мире мы знаем не хуже вас!

Ганс тогда, после слов этой девушки, показался себе крохотным, совсем маленьким, как булавочная головка, и он все больше и больше уменьшался, он видел это как бы со стороны, и ему стало очень себя жаль, а потом он увидел, как студенты поднялись и, повернувшись к нему спиной, вышли из аудитории.

Ректор после говорил:

– Это коммунисты, это провокация, они будут наказаны.

Ганс ответил ему устало, ощущая тяжесть во всем теле:

– Они оперировали данными ЮНЕСКО... И они правы, потому что мне им нечего возразить... Правы они, правы - актер, балаганный шут! И не смейте впредь обращаться ко мне с просьбами о выступлении.

Ректор

обозлился:

– В таком случае пожертвуйте свое состояние на строительство сиротских приютов и бесплатных клиник! Надо уметь отстаивать позицию! Если вы не научитесь этому, вас сомнут!

– Какая же у меня должна быть позиция? Мне стыдно смотреть им в глаза, профессор, потому что они живут впроголодь, а я катаюсь по миру на своем самолете...

– Ради удовольствия или для дела?!

– У нас дело - одно удовольствие, - ответил Ганс, - оно само катится, мы только успеваем подбирать деньги...

Когда через какое-то мгновение в кабаре врубили красно-зеленые софиты, Исии уже не было.

Дорнброк посмотрел на Роберта Аусбурга, представителя концерна в Азии, и сказал:

– Неплохо бы еще выпить. Только безо льда, это какое-то пойло здешнее виски со льдом.

– Двойное?

– Тройное!

– Хорошо. Здесь надо много пить. С потом выходит вся гадость, утром свежая голова. Не верьте тем, кто болтает, что в тропиках нельзя пить. Это говорят алкоголики. Ну как Исии? Она фантастическая девушка. Ее многие боятся. Угадала что-нибудь?

– Вы славный парень, Роберт.

– Я старше вас на тридцать четыре года.

– Простите...

– Я ваш служащий. Мелкая сошка. Валяйте, говорите что хотите. Но она чем-то вас задела. Или просто хороша? Она не продается, я это выяснял. Она мне нагадала скорый отъезд, и я решил попробовать ее. Она отказывает даже миллионерам, не только такой швали, как я.

– Хватит вам заниматься мазохизмом.

– Спасибо за совет. Э! Виски!
– крикнул он официанту.
– Тройной боссу и четыре - мне. Просто стакан. И не лей туда воды, сукин сын!

– Вы здесь со всеми разговариваете по-свински?

– Нет, только с лакеями. Сошкам нравится унижать тех, кто стоит ниже их.

Ганс отошел к бару и выпил рюмку хереса. Заревел джаз. Он никогда не думал, что японцы умеют так играть <поп-мьюзик>. Гастролирующие здесь японцы копировали негров, и это у них здорово получалось, потому что японцы женственны и ритм у них подчинен мелодии. В этом сочетании рева и тонкой мелодии <рев> бился, как слепой силач, прикованный к пронзительно-грустной мелодии, которая оставалась даже тогда, когда исчезала... Как луч света в темноте... Он ведь остается еще какое-то мгновение после того, как исчезнет, - либо зеленой, либо бело-дымчатой линией, либо еще более темной, чем окружающая ночь.

<Сейчас напьюсь, - подумал Ганс.
– Эта сумасшедшая японка наговорила такого, что позволяет мне напиться. Я даже обязан напиться, а то не усну. Нельзя привыкать к снотворному, это хуже наркотика>.

– Слушайте, Роберт, не волоките меня в отель, ладно?
– сказал он, вернувшись к столику.
– Если я напьюсь, оставьте меня, потому что я могу оскорбить вас, а это плохо - вы ведь такая старая сошка...

– Почему вы решили, что я поволоку вас в отель? Возьмите такси, и шофер отвезет вас туда. И потом, наверное, ваши секретари уже ищут вас. Вы не сказали им, что едете сюда?