Бомба для пpедседателя
Шрифт:
– Ах вот как! А вы агнец? Вы не топили транспорты с ранеными? Вы не расстреливали пассажиров, которые были в лодках, из пулеметов?! Вы не давали своим людям за это ордена? Стыдитесь, Дениц! Я никогда не думал, что мы пригрели на своей груди такую змею!
– Вас ждет много сюрпризов, господин Гиммлер. Мы очень любим Германию, но мы все очень не любили вашу машину ужаса...
– А, вы не любили нашу <машину ужаса>?! Только вы очень любили получать от этой <машины> особняки, яхты, автомобили и бриллианты к орденам! Какая неблагодарность, бог мой! Какая черная неблагодарность!
Гиммлер
– К министру финансов Шверин фон Крозику...
– Гиммлер, посмотрите на себя со стороны, - сказал Шверин фон Крозик.– Это очень трудно делать - смотреть на себя со стороны, тем более, что ваш путь - это самый страшный, неблагодарный, хотя, я понимаю это, необходимый путь для охраны устоев созданной вами государственности. Дениц никогда не пойдет на то, чтобы дать вам в новом правительстве портфель, пусть даже министра общественного призрения. Вы были нужны Гитлеру, но вы не нужны нам... Ваше имя вселяет ужас, Гиммлер...
– Но вы были заместителем министра финансов в кабинете Гитлера, господин Крозик... Вы несете ответственность за все происходившее в Германии точно такую же, как и я. Вы визировали статьи бюджета, которые отпускались нам на строительство концлагерей.
Шверин фон Крозик отрицательно покачал головой:
– Я этого не делал. Я всегда занимался международными валютными операциями... Кредитами для СС поначалу занимался Шахт. А потом вы посадили его в лагерь, и этим он спас свою репутацию для будущего.
– А меня фюрер объявил изменником за то, что я искал мира с Западом! Этого недостаточно?
– А на кого списать миллионы людей, сожженных в ваших лагерях? Старайтесь быть зрячим - хотя бы сейчас. Я вам помочь ничем не могу... Да и если бы мог, то не стал бы этого делать...
– Но почему?! Что я сделал плохого лично вам?
– Ничего. Вы просто проиграли. Вы захотели стать богами в глазах тупых крестьян и мещанских лавочников, и вы отринули нас, людей дела, которые были с вами и привели вас к власти. Вот так, Гиммлер...
<Крысы побежали с корабля и грызут крупу, принадлежавшую капитану, думал Гиммлер, медленно спускаясь по лестнице.– Штрассер был прав: их всех надо было расстрелять как бешеных собак, а фюрер занял половинчатую позицию, он хотел, чтобы они служили народу, а им плевать на народ - у каждого из них свои интересы...>
У входа он столкнулся с Дорнброком.
– Плохо?– спросил Дорнброк.– Я понимаю - плохо... Не отчаивайтесь, Гиммлер. Я хочу протянуть вам руку помощи. Но сейчас - во имя будущего исчезните. Исчезните на какое-то время. Я говорил вам, куда следует уходить: на Восток. И передайте мне вашу тамошнюю агентуру. Вы, политики, особенно в минуты кризисов, не способны смотреть в глаза правде. Мы - люди иного склада. Мы смотрим вперед, сквозь правду, во имя будущего; вы же, политики, всегда живете во имя сохранения прошлого. О будущем вы думаете, только когда вам подсовывают победные сводки... Когда вы передадите мне ваших людей на Востоке?
Гиммлер посмотрел на Дорнброка и тихо спросил его:
– И вы считаете меня палачом?
Дорнброк пожал плечами:
– Назовите
– А что мне остается делать?
Тем же вечером Гиммлер сказал своим адъютантам:
– Я ухожу. Я скроюсь на Востоке, далеко на Востоке. Не ждите от меня известий. Я освобождаю вас от служения мне, друзья, и благодарю за верность. Вы услышите обо мне, и тогда вы понадобитесь мне снова.
Через шесть дней Гиммлер, случайно задержанный советскими солдатами под чужим именем, был передан англичанам. Не выдержав семидневного заключения в лагере, он закричал па утренней поверке перед раздачей похлебки:
– Я - рейхсфюрер СС Гиммлер! Я - Гиммлер!
Офицеры службы безопасности привели его в маленькую комнату и предложили раздеться.
– Донага, - сказал один из них, - Мы хотим видеть голенького рейхсфюрера...
Этого Гиммлер не выдержал. Он нашел языком коренной зуб, в который был вмонтирован яд, нажал языком на десну и трижды, как учил его стоматолог, крепко надавил другим зубом. В глазах у него зажглись огни, тело одеревенело, он еще какое-то мгновение видел лица своих врагов, а потом повалился на цементный пол, так и не раздевшись донага.
Когда молоденький британский офицер из МИ-5, закончив очередной нудный допрос, попросил Дорнброка выложить на стол содержимое его карманов, отобрал ручку о золотым пером и объявил, что теперь <господин председатель концерна отправится не в свой замок, но в наш замок - в тюрьму Ландсберг>, Дорнброк долго и несколько даже сострадающе разглядывал лицо офицерика.
<Мальчик, видимо, арестовывает первый или второй раз в жизни, подумал он, - а это сладостное ощущение высшей власти над себе подобным. Мальчик упивается властью... Бедный мальчик...>
– Прежде чем вы отправите меня в камеру, мне хотелось бы побеседовать с кем-нибудь из ваших руководителей,
– Ваш протест будет бесполезной тратой времени.
– А я не собираюсь заявлять протест.
Полковник, к которому его привел офицерик, снял очки и, не предложив Дорнброку сесть, спросил:
– Что у вас?
– К вам персонально ничего, полковник... Я понимаю, что все происходящее сейчас со мной логично... Но я не могу не отметить, что это логика доктора, который срезает мозоли у больного, страдающего раком.
В камере Дорнброк неторопливо разделся, поискал глазами, куда бы повесить пиджак - в камере было жарко натоплено, - но понял, что никаких вешалок тут нет (<Я не повешусь, глупые, - подумал он, - вешаются только истерики, туда им и дорога>), и бросил свой серый старомодный пиджак на койку. Потрогал столик - он был крепко привернут к полу; так же был привернут к полу круглый табурет (<На таком я работал в конторке у дяди, когда был младшим бухгалтером, - отметил Дорнброк, - это хорошая примета встречаться с молодостью>), а высокое окно было забрано толстыми витыми решетками. (<Зачем так уродовать металл?– подумал Дорнброк.– Или этой завитостью они хотят еще больше устрашить узников? Глупо: витой металл порядком слабее, он не может использоваться в оборонной промышленности>).