Болевые точки
Шрифт:
– Я соскучился, и ты совсем не права, что так долго не приезжала.
– Мог бы приехать сам, – возразила Алла, – особенно после той выходки, что ты проделал со мною.
– Да ладно, – махнул рукою Вит, – я не виноват в том, что ты ведёшься на такого рода шутки. Да и я же не знал, что ты станешь сдуру трезвонить повсюду.
– Хорошо, проехали.
Аллочка, подхватив Вита под руку, устремилась к выходу.
– Прогуляемся по паркам! – заявил Вит. – А к вечеру будет праздник.
Он водил её по осеннему парку, дубовому, где было
Папа был Человеком огромадных знаний и ума, высочайшего интеллекта, был многие годы директором одной из школ города и совмещал ещё одну должность – должность директора местного краеведческого музея.
Городской парк состоял из двух участков. Между ними находился стадион. Обогнув спортивное сооружение, молодые люди прошли по аллее и оказались в парке с огромными деревьями широколистных кленов. Ковёр из кленовых листьев необыкновенной красоты. Ноги утопают в этой красно-желтой, ещё не грязной, ещё такой притягательной массе. Умиротворение, словно от китайского молочного чая оолонг. Грести ногами листья, шелест которых приводил в ностальжи по уходящим в странствие памяти событиям, деяниям, мечтаниям, сбывшимся и не осуществившимся юношеским грёзам.
К вечеру он привёл её к дому своей мамы. У Аллы Станиславовны сердце сжималось и замирало от одной только мысли, что знакомство с родителями – это следующий этап её отношений с Витом.
– Алл, ты ничему не удивляйся, это подарок тебе от меня. Ты даришь мне счастье и надежду, которая питает меня и позволяет жить. Жить ради того, чтобы стать тем, кем могу быть, кем хочу быть. Спасибо тебе, спасибо, милая.
Он крепко обнял её за плечи и, повернув к себе лицом, нежно атаковал её губы своими. Аллочка поддалась и ответила ему.
Они целовались в темени уже не по-летнему густых кустов акации, куда не проникал свет уличного фонаря. У Аллочки горело внизу живота, это было не тепло, то был жар. Жар огромной температуры, словно от коксового угля.
Желание быть с Витом затмевало всё окружающее её. Мыслей не осталось совсем, только утолить изжигающий её жар, убить в себе феминизм и стать банальной женщиной со всеми вытекающими отсюда последствиями.
– Пойдём! – шепнул ей в ушко Вит и слегка подтолкнул к двери.
Аллочка входила в дверной проём, что вёл в летнюю веранду, словно в тумане. Вит шагнул за ней и чиркнул спичкой. То, что в мерцающем пламени увидела Алла, потрясло её. Весь пол веранды был устлан кленовыми листами, будто в парке. Она охнула от неожиданности и нахлынувшего на неё чувства.
– Вит, что это?
– Как видишь, осень пробралась в дом.
Вит зажёг несколько свечей, и комната наполнилась мерцающим светом. На стенах висели причудливые деревянные изделия из коряг, умелой рукой обработанные, доведённые до совершенства кропотливой работой умельца фантазии мастера.
– Проходи,
В глубине веранды стоял стол, накрытый на две персоны, с высокими бокалами, в стекле которых извивался пламень свечей.
Алла села за стол, и Вит наполнил бокалы вином тёмно-рубинового цвета. Наливал он из высокого кувшина с закрывающейся крышкой.
– Давай выпьем за прошедшее лето! За то, что это лето подарило мне встречи с тобою! Салют! – Вит сделал круговое движение правой рукой, и вино, качнувшись, лёгкой волной пронеслось по бокалу.
Звон фужеров был глухим и каким-то грустно-торжественным, словно сама осень была метрдотелем на их с Витом празднике. Алла поднесла бокал к губам и вдохнула в себя аромат. Это был аромат поздних сортов винограда с тяжёлым, настоявшимся оттенком. Пригубив вино, Алла не смогла отказать себе ещё в одном глотке. Да! Это было нечто! Вино было отменным! Густым, словно кровь, пряным и душистым, выдержанным по всем канонам.
Она с удивлением смотрела на Вита, который взял в руки гитару.
– Я спою тебе песню.
Тихий, мягкий перебор серебряных струн. Лёгкое опьянение от первых глотков вина. Бархатный тембр голоса поющего.
Негромко, вкрадчиво, будто из утреннего тумана, из далёкого воспоминания, где бунинская аллея, шелест страниц тургеневских романов:
«Не могу я забыть те бессонные долгие ночи.
Не могу я забыть поцелуй твоих ласковых губ.
И пройду я один мимо тех размалёванных бочек,
Где не ищут тепла сотни страждущих, раненых губ.
Пусть холодное пиво остудит душевную рану!
Хоть на час, хоть на миг, в этом море я пусть утону.
Но потом я пойму, что поддался, поддался обману.
И дрожащей рукой продавщице трояк протяну…»
Алка слушала, словно завороженная. Песня была какой-то босяцкой, дворовой, явно написана в порывах, да и не суть. Голос креп, мотив становился пронзительнее, жестче:
«Так уходит любовь, но память снова и снова.
Так уходят года, и вернуть их уже не дано.
А кому это чувство до слёз и до боли знакомо,
Пусть заплачет, как я, и как я, вдруг посмотрит в окно.
Там собрался народ, и терпенью народа нет мочи.
Я туда, где опаленных судеб, в их брошенный круг.
В этот круг не поставленных над i, и… ё точек,
Где мечты превращаются в омут и подлинный струп.