Боль
Шрифт:
Но когда ее кабинет опустел, Ирис охватило беспокойство, она вышла в коридор и медленно побрела мимо закрытых дверей классных комнат. Пока все спокойно, ее отсутствие не разрушило здания, возводившегося ею с таким старанием. Вот один из мальчишек возвращается из туалета в класс, не задерживаясь в комнате для игр, и, когда дверь класса приоткрывается, из нее вырываются библейские стихи. Шарона громким голосом читает ученикам одну из последних глав Бытия:
– «Иосиф не мог более удерживаться при всех стоявших около него и закричал: удалите от меня всех. И не оставалось при Иосифе никого, когда он открылся братьям своим. И громко зарыдал он, и услышали египтяне, и услышал дом фараона. И сказал Иосиф братьям своим: Я Иосиф, жив ли еще отец мой? Но братья его не могли отвечать ему, потому что
2
Быт. 45: 1–5.
Ирис от этих слов охватила дрожь. Да, она тоже годами надеялась, что именно для спасения жизни была она ввергнута в тот ров, и многие повороты своей судьбы она истолковывала как доказательство того, что все в конце концов сложилось к лучшему, – но не этот. Ее взгляд, блуждая по коридору, наткнулся на каменную доску с именами выпускников школы, погибших в войнах Израиля. Недалеко отсюда, на другой доске, выбито имя ее отца, Гавриэля Сегала. Он стал первой утратой своей школы и первой утратой Ирис. Но последней ли? Чем старше становился Омер, тем неотступней преследовало Ирис видение его имени на мемориальной доске. Омер Эйлам – буквы собирались, прекрасные и стройные, и склонялись в сдержанной скорби. Ирис перевела затуманенный слезами взгляд на плакат, посвященный отцу возрожденного иврита Элиэзеру Бен-Иегуде. Плакат и мемориальная доска висели один напротив другой, как причина и следствие, а она стояла посередине. Не за тебя ли мы умираем, еврейский язык? Не за тебя ли хороним наших молодых отцов и едва подросших мальчиков, лишь бы их имена были написаны на иврите на холодных каменных плитах по всей горящей стране?
Нельзя так думать, одернула она себя. Разве у нас есть выбор? Дело не в языке, дело в самом существовании, ведь мы глубоко усвоили и многократно убедились, что нет для нас жизни в других местах, даже если иногда и возникает такая иллюзия. Но ей все больше и больше казалось, что именно еврейская жизнь здесь, в Стране Израиля – это иллюзия, которая скоро будет разрушена, быть может, не при ее поколении, быть может, даже не при поколении Альмы и Омера… И снова она увидела его имя, выбитое на мемориальной доске, Омер Эйлам, и снова отвела взгляд. Прекрати, он еще не получил даже первую повестку, может быть, тебя пощадят, ведь ты военная сирота, жертва теракта, может быть, они вычеркнут его из своих списков. Пока не пришла первая повестка, еще можно надеяться, до тех пор он принадлежит только ей одной, то есть самому себе.
Дальше по коридору висел плакат, которым Ирис особенно гордилась: «Другой – это я». На проект, призванный воспитывать толерантность, она выделила огромные средства. Но сейчас она медленными шажками шла мимо закрытых дверей классных комнат к уголку археологии. «Прошлое созидает будущее» – такой слоган она придумала для него в начале года, но каким абсурдом казался он сейчас. Прошлое созидает будущее? Прошлое подтачивает будущее, прошлое превращает будущее в пыль! Она в ярости сорвала со стены плакат, озираясь, чтобы убедиться, что никто ее не видит, заранее слыша сетования завхоза по поводу порчи школьного имущества.
«Дорогие родители, – написала она, вернувшись в свой кабинет, – на этой неделе учащиеся четвертых классов изучают библейский рассказ, описывающий сцену, в которой Иосиф открывается своим братьям. Братья Иосифа нанесли ему тяжелейшую травму. Они оторвали его от любящего отца, от родного дома, лишили будущего и обрекли на рабство и скитания. Ежедневные травмы – неотъемлемая часть нашей жизни и жизни наших детей и наших учеников. Ежедневно в мой кабинет заходят дети, которые наносят травмы другим и сами получают травмы от них. И я стараюсь убедить их обращать внимание на травмы друг друга.
Но как Иосиф мог от всего сердца примириться с теми, кто нанес ему такую страшную травму?
Когда мы травмированы, мы
Иосиф устраивает своим братьям различные испытания, чтобы убедиться, что они действительно переменились, возникает впечатление, что он наказывает их за те страдания, которые они причинили ему. Даже тогда, когда он примиряется с ними в конце, кажется, что главного здесь не хватает – просьбы о прощении.
Между Иосифом и его братьями возникла глубокая пропасть. И действительно, сразу после смерти Иакова начались взаимные подозрения, и поэтому на долю будущих поколений осталась масса нерешенных проблем, нуждающихся в исправлении.
Будущие поколения – это мы и наши дети, и ваши дети, которых вы вверили нашим заботам, привели в нашу школу, которая считает, что справедливость – не что иное, как прощение. Основа прощения как двухстороннего процесса – это само признание боли, причиненной как нам, так и другому человеку, способность осознать его точку зрения наравне с нашей. Это смирение, позволяющее видеть в другом независимую самоценную личность, а не производное наших собственных желаний и действий. Это взаимное обязательство помогать друг другу, избегать повторения травм, зная, что реальные перемены – всегда двухсторонний процесс.
Дорогие родители, пожалуйста, побуждайте своих детей просить прощения у своих друзей, если они их обидели, и подавайте им личный пример, извиняясь за нанесенные им травмы. Помогайте им увидеть, как умение прощать помогает излечению травм и успокоению боли.
Ваша Ирис Эйлам».
«Иосиф не мог более удерживаться при всех стоявших около него, и закричал: удалите от меня всех. И не оставалось при Иосифе никого, когда он открылся братьям своим». Этот стих сопровождал ее, когда она несколькими часами позже, написав свое еженедельное обращение директора, уговорив ассистентку остаться да конца года, побывав на уроке замещающего учителя и сама заменив другую учительницу на уроке граждановедения, садилась в раскаленную машину. Вместо того чтобы ехать домой, она направилась на запад, туда, где его увидела, не зная, будет ли он там, а если будет, то удастся ли попасть к нему без предварительной записи на этот день, а если даже удастся и она войдет, снимет блузку и продемонстрирует ему в качестве неопровержимого доказательства свои родимые пятна – Солнце, Луну и Землю, – к чему все это может привести?
Упадет ли он ей на грудь и зарыдает, как Иосиф над братом своим Вениамином, возьмет ли ее за руку и вместе они станут оплакивать свою юность, будет ли он холоден и отчужден, продолжит ли тот разговор, как будто не прошла большая часть жизни с тех пор, как он сказал, что должен бежать от нее, потому что хочет жить, потому что должен забыть?
Как бы то ни было, ее, в сущности, волновало только одно: действительно ли он искал ее и с какой целью, просто ли хотел попросить у нее прощения или страдал в разлуке и хотел прожить с ней всю жизнь. Теперь эта жизнь бушевала перед глазами Ирис, ослепляя неистовым блеском закатного солнца, затмевая своим сиянием прежнюю ее жизнь, словно та была не более чем потерянным временем. Это время суток в разгар лета Омер как-то назвал «солнечной бурей», и ее восхитил этот оригинальный образ, но сейчас даже о детях она думала с горечью, как о напрасно растраченном семени.
Микки иногда развлекался, делая выводы о совместимости супругов по их детям.
– Им действительно не следовало сходиться. Посмотри, что у них за дети! – безапелляционно заявлял он, и, конечно же, в этот момент собственные дети представлялись ему безукоризненными, даже Омер, на которого он не переставал жаловаться.
А теперь Ирис готова была усомниться, так ли хороши их дети, даже Омер, которого она всегда защищала. И тут его имя высветилось на дисплее телефона – как раз когда ей чудом удалось запарковаться на стоянке у больницы, протиснувшись между двумя машинами; даже машина, казалось, подчинилась отчаянной силе ее желания и сжалась, чтобы позволить ему осуществиться.