Боль (сборник)

Дэс Владимир

Я перебрался на кровать.

Вся одежда была сырая от пота.

Даже брюки.

Жена позвонила в больницу.

Приехал доктор. Посмотрел-послушал. И уехал.

А я заснул.

Проснулся, когда жена привела из садика сына. Он и сегодня был подвижный и шумливый, впрочем, как всегда.

Едва сняв сапожки, сын, прямо в куртке, подбежал ко мне.

– Папа, папа! – Он с разбегу упал на меня. Пахнущий осенью, глаза, как пуговки.

Я потрепал его за подбородок, а он мне:

– Папа, а ты скоро умрешь?

– Скоро, – машинально ответил я.

– И ружье будет моим?

Я не успел ответить – жена схватила сына за шкирку и, шлепая на ходу,

утащила в прихожую.

Оглядел я комнату, потом себя и понял, что я в общем-то пока живой.

Ничего не болело.

Встал. Надел халат. Сходил в ванную комнату.

Сын плакал после маминой взбучки. Жена ругалась.

Вернулся к себе в кабинет. Сел за стол. Посмотрел на исписанный мной листок бумаги и смял его.

«Что же теперь мне делать? Просто ждать?..» Идти никуда не хотелось. Разговаривать тоже.

Ушел опять в спальню. Лег на кровать и включил телевизор.

В пояснице опять начало ломить. Снова запульсировала больная точка.

Как на этот сигнал, исходящий из моего нутра, пришла Лена, с готовым уже шприцом.

Я закатил рукав.

Укол. Быстро набежавшая боль, как бы сойдя с дистанции, удалялась от меня.

Пытался поесть, но не смог. Не лезло.

Уже стемнело. Значит, первый из десяти дней уже на исходе.

Опять уснул.

Ночью снился страшный сон – будто кто-то ковырял вилкой у меня в голове.

Проснулся опять от боли.

Я застонал.

– Сейчас. – Она выскользнула из комнаты и вернулась со шприцем.

Укол. Туман.

Попросил попить.

Когда попил, сказал ей, чтобы завтра же пригласила маму и отца проститься, а сына чтоб отправила к своим, пока все не закончится.

Опять слезы.

– Не плачь, просто сделай, как я прошу. Хорошо?

Прошли еще сутки.

За день побывали все. При мне молчали. В прихожей о чем-то шумно говорили и уходили.

Мама хотела остаться на пару дней, но я отправил ее домой.

Сына увезли.

Жена все время была рядом. Похудела буквально за сутки: симпатичный носик заострился, пальцы стали тоньше, но цепче.

На следующее утро я понял, что на остальные семь дней мне не осталось ничего, кроме боли и уколов.

Семь дней жизни.

Семь дней боли и наркотической одури.

Зачем?

Ради чего?

Чтобы через неделю все равно сойти в могилу.

Я позвал жену. Сказал, что мне вдруг захотелось свежих помидоров. Попросил сходить на рынок.

– Конечно. Конечно! – Она засуетилась и даже немного повеселела. Рада была сделать для меня хоть что-то приятное и нужное.

Она собралась, поцеловала меня и ушла, повторяя:

– Я сейчас… Я быстро…

Как только хлопнула дверь, я встал с постели. Уже с трудом. Покачивало. Достал шприц побольше и морфий.

Сколол десять ампул. Набрал в шприц. Вернулся в спальню. Подложил подушки повыше и стал готовить укол.

Я уже выдавливал в вену последние капли, когда в замке зашебуршал ключ.

Вынул иглу из вены. Накрылся одеялом.

Заглянула жена:

– Это я.

«Как быстро», – подумалось мне.

– Принеси.

– Сейчас, только помою.

– Не надо. Дай посмотреть.

Она принесла мне два крупных бордовых кустовых помидора. Крепких и полных жизни.

– Хорошие… – может, сказал, а может, уже просто подумал я.

Взял их в руки. Понюхал и опустил на одеяло.

Помидоры выкатились из полусжатых ладоней и, медленно прокатившись по одеялу, со шлепками по очереди упали на пол.

«Вот и все… Улетаю…»

Конфетки

Для маленького Юры весь мир делился на вкусно и невкусно.

Мамино

молоко – это вкусно.

Теплые пеленки – тоже вкусно.

Соска – вкусно.

Тетя в белом халате – невкусно.

Папин шлепок по заду – тоже невкусно.

Но со временем к ощущению «вкусно» прибавилось еще одно прекрасное ощущение жизни – «сладко».

Прибавилось оно как-то незаметно, когда кто-то из родительских друзей угостил Юру шоколадной конфеткой.

С тех пор мир был поделен окончательно.

Не вкусно – это что не сладко. А сладко – это конфетки.

И каких только конфеток в своей жизни он не перепробовал!

В фантиках и без фантиков, мягкие и жесткие, приторные и с горчинкой, с ликером и без него, с орешками и с вафлями, круглые и квадратные, продолговатые, тонкие, толстые и…

В общем, цивилизация подарила Юре такое многообразие конфет, что приходилось только удивляться возможностям человеческой фантазии в создании такого конфетного многообразия.

Ему казалось, что уже никто и никогда не сможет остановить эту его единственную любовь к конфеткам.

Но…

Но годам к четырнадцати он вдруг обнаружил поразительное сходство между соседкой по парте и одной из самых любимых его конфеток. Сначала заметил сходство лишь по форме, потом по запаху, а уже со временем по вкусу. Соседка в своем сиреневом платьице была также свежа, как и конфетка, завернутая в яркий фантик. Когда Юра наклонялся к ее шее, то чувствовал тот же сладковатый запах, как и от конфетки, освобождаемой от шелестящей обертки.

И наконец, когда на одном из школьных вечеров впервые поцеловал соседку по парте в губы, он почувствовал тот же восторг, какой испытывал при касании своих губ к шоколадной поверхности конфеты.

Повторив через какое-то время все то же, но уже с подружкой своей соседки по парте, он понял, что все девчонки такие же сладкие, как конфетки, только живые и размерами побольше.

А с годами он понял, что девчонки даже слаще, чем конфетки.

Глядя на девчонок, он все время вспоминал, как в раннем возрасте стоял перед стеклянным прилавком магазина, в котором были выставлены конфеты – яркие, разноцветные, ослепительные, головокружительно пахнущие. Он переводил взгляд с одних конфет на другие и хотел все их съесть или хотя бы каждую надкусить, попробовать.

А теперь жизнь открыла перед ним такое богатство сладостей, что конфетные прейскуранты просто блекли перед могуществом природы по созданию немыслимого многообразия женской красоты.

Девушки – это были лучшие конфетки. Каких их только не было!

И в платьицах.

И в юбочках.

И мягенькие.

И костлявенькие.

И темненькие.

И светленькие.

И толстенькие.

И тоненькие.

Но в отличие от конфет они были и хохотушки, и веселушки, и умненькие, и глупенькие, и хитренькие, и простушки, и игрушки, и вертушки, и недотроги, и свободолюбки, и безразличные, и любопытные.

И при всем при том они, в отличие от конфет, еще и говорили нежными милыми голосочками.

О таких конфетках, о таком подарке в своей жизни Юра даже и не мечтал.

Ну, а раз получил от природы-матери такую любовь и привязанность к прекрасному, то и стал любить это прекрасное от всей души, от всего сердца. Также честно, верно и страстно, как в детстве он, Юрочка-малыш, любил свои сладкие яркие конфетки.

Любовь как фактор слабоумия

Первый раз я влюбился в детском садике в девочку с кудряшками, больше похожую на сказочную фею, чем на живое существо.