Боль (сборник)

Дэс Владимир

Видя это, я вдруг понял, что иметь тебя мне одному – это преступление по отношению к тебе.

Понимал, что нельзя узурпировать твою красоту.

От этого понимания, что я благородно разрешаю тебе жить так, как ты хочешь, я ощущал себя благородным, а ты за это была мне благодарна.

Мы оба играли в эту щекотавшую нервы, но очень опасную игру.

И мы так увлеклись этой игрой, что даже не сразу почувствовали запах крови на моем теле и не сразу заметили, что оно, мое тело, осталось без кожи.

Особенно опоздала с этим ты.

Твои

горящие глаза в это время скользили по мне.

Древние говорили, что если Господь хочет наказать человека за грехи, то отнимает у него разум, но не жизнь.

А у меня были отняты и часть разума, и часть жизни.

Почему именно так изощренно?

Наверное, оттого, что на все это безумие толкал тебя я, хотя и с молчаливо-молящего твоего согласия.

Ты, как и я, хотела этого.

И ты была счастлива.

Был ли счастлив я, как и ты?

Наверное, тоже.

Счастлив через боль, через кровь, через обнаженные нервы.

Сколько это могло продолжаться?

Сколько я мог прожить без кожи?

Ровно столько, насколько я был уверен, что ты играешь так, как этого хочу я. По моим правилам. Как только твоя игра переросла в игру самостоятельную, нервы мои запульсировали, тело стало извиваться в жгут.

И я ходил за тобой, оставляя повсюду следы своих окровавленных ступней.

Разбрасывая вокруг себя страдания, злость и радость боли.

Еще немного времени нашей игры, и я мог потерять всю свою кровь и никогда не вернул бы свою кожу, а нервы мои превратились в острые шипы, торчащие, как жала, из моего обнаженного тела, а разум мой, оставив себе только память, начисто потерял бы ощущение настоящего и восприятие будущего.

И мне стало страшно. Страшно, что я могу потерять тебя.

Твои стремительные и быстрые шаги в этой игре превзошли все мои ожидания.

И тогда…

Тогда я остановил тебя.

А остановив, я сразу почувствовал, как у меня стала нарастать кожа.

Пусть пока тонкая и хрупкая, но она уже не давала моей крови пачкать моей кровью все вокруг.

Боюсь, что без этой игры потеряю тебя. Потеряю твой взгляд, твой запах, твое тело, твой юмор, твое вранье.

А все это мне очень дорого.

И пусть я страдал.

Но я благодарен этому времени, благодарен за вдохновение, за муки, радость жизни, за страдание, за любовь.

За ад и рай в твоем сердце.

Я – мячик

Я всегда надеялся, что моя душа после земного существования попадет в Рай. Ну, на худой конец – в Ад. Но никогда не думал, что новым прибежищем моей души станет мяч.

Да, мяч.

Обыкновенный резиновый мяч.

Первое осознание новой судьбы пришло ко мне на полке спортивного магазина. Справа и слева от меня лежали мячи. Прямо, чуть ниже, мелькала кучерявая голова продавца. Я был сделан из толстой резины. Желтый поясок, проходящий по шву, четко разделял меня на синюю и красную половины. Краски были сочные, резина

новая, упругая. Ну чем не орел!

Поэтому, когда подошли покупатели, я понял, что сейчас выберут меня. Только меня.

Мама держала мальчика лет шести за руку и ласково спрашивала:

– Ну, что тебе, Витенька, купить? Шашки или шахматы?

– Мячик.

– Ну зачем тебе нужен мячик, Витенька? Будешь бегать, вспотеешь, заболеешь. Придет тетя, сделает тебе укольчик. Ты хочешь укольчик, Витя?

При воспоминании о тете с укольчиком Витя надулся.

– Ну, что ты хочешь, Витенька? Шашки или шахматы?

Витенька долго молчал. А потом, уже со слезою в глазах, упрямо заявил:

– Хочу мячик! – И показал пальцем на меня. – Вот тот.

Меня купили.

Первый год Витя играл мной в квартире, он очень радовался моей прыгучести и ласково гладил меня по разноцветным бокам. Я в долгу не оставался: далеко не закатывался и поскорее возвращался в добрые маленькие ладошки моего благодетеля.

Наконец наступило время, когда Витя стал самостоятельно гулять во дворе дома. И тут у нас с ним наступало раздолье. Мной играли в «вышибалы», «догонялки», «подкидалки». Я резвился, как мог, млея от счастья и радостного смеха моего хозяина и его друзей.

Наконец мной стали играть в футбол. Серьезная игра.

Я попадал в «девятки», «шестерки». Но если в воротах стоял Витя, то попадал только ему в руки. Меня пинали, кидали. Я скакал, прыгал, летал. Я был счастлив!

Но Витя подрос. И у него появились иные интересы. Меня запихнули под старый диван в дальний, пыльный угол. И пролежал я там долгие годы. Краски мои поблекли. Резина стала дряблой. В пыли и сырости весь зарос паутиной. Я уже давно не прыгал. Никто меня не пинал, не подбрасывал. Горе и тоска поселились в моей душе. По мне ползали пауки и таракашки.

И я уже стал думать, что обо мне совсем забыли и никогда я не испытаю хорошего пинка, радующего мою мячиковую душу. Но, может, диван состарился раньше меня, может, просто он надоел моим хозяевам, и его сдвинули с места и куда-то унесли. И тут мой сильно повзрослевший хозяин, Витя, увидел меня. Он очень обрадовался, как, впрочем, и я.

Витя уже разговаривал басом, лицо у него было в угрях, и держался очень независимо. Он меня обдул, вымыл и взял с собой гулять. Правда, теперь он мной не играл, а просто сидел на мне верхом, как на стуле.

А однажды зачем-то запустил меня в окно, где мелькало то лицо курносой девочки, то лицо ее сердитого отца.

Я ударился в стекло и разбил его.

Витя тут же скрылся. А из подъезда выскочил сердитый папа девушки с ножом и стал меня ловить.

Я увертывался, как мог, но был схвачен сильными руками, зажат между колен и изрезан на куски.

Душа опять потеряла тело.

Куда и кем теперь?

Пути Господни неисповедимы.

Хотелось бы, конечно, в своем новом виде не скучать и приносить хоть какую-то пользу людям.