Богом данный
Шрифт:
— Лови.
В меня бросили пуховиком. Одна из немногих моих вещей, которую я с собой принесла. Купить новый мне было не на что, а тогда я наивно надеялась, что он будет мне нужен. А по факту — просто не выходила на улицу. Кстати, сапог у меня нет… дрожащими руками натянула старый пуховик на небесное платье, застегнула молнию. Она, упрямица, всегда барахлила, а сейчас застегнулась, словно по маслу.
И стою, в пуховике, платье, в кедах, к груди прижимаю рюкзак со своим барахло. Рюкзак большой и тяжёлый, но в нем почти нет вещей — большую его часть занимает футляр из полированного
— Чего стоишь? — грубо поинтересовался он у меня. — Давай топай.
Схватил меня за руку, потащил на улицу. Тут — капли с неба. Такие холодные, отрезвляющие. Тут лужи, вода сразу же пробирается внутрь тряпичных кед, хозяйничает там, я поджимаю пальцы ног — теплее не становится. Меня запихивают в машину, захлопывают дверь, ревет двигатель. Я кручу головой, пытаюсь увидеть Черкеса, куда он делся? Но… везут в неизвестность меня в одиночестве.
Глава 2. Богдан
Наверное, первое моё воспоминание из детства это не мама, не какие-то важные события, это дом. Именно дом, хотя внешне он походил на самый настоящий средневековый замок. Мы приходили сюда раз в месяц. Было далеко, мы ехали сначала на метро, потом на трясущемся трамвае, потом ещё минут пятнадцать пешком. Тупиковая дорога упиралась в кованые ворота, за ними и был дом.
— Это наш дом, — говорила мама. — Настоящий, ничей больше.
Держала меня за руку. Матери я не помню, а вот слова её, ощущение моей ладони в её, помню отлично. Иногда становилось жарко, но я все равно держался, боялся выпустить мамину руку. Прижимался носом к прутьям, старательно смотрел.
Он был величественным, наш дом. Смотрел на меня забитыми глазницами окон. Тогда, в конце восьмидесятых, времени моих первых осознанных воспоминаний он был заброшен. Мама говорила, что когда-то здесь был музей. Потом — просто склады. Одно время его даже планировали снести. А на деле — даже вандалы обходили стороной его мрачную громаду.
— Он всех выживает, наш дом, — в голосе мамы удовлетворение. — Ждёт нас.
И я верил в это. В деда Мороза не верил, не верил в коммунизм, который все грозил наступить, а в итоге окончательно развалился, а в дом верил. Как и в то, что он должен нам принадлежать, да что там — принадлежит по праву. Все моё детство было полно этим домом, рассказами о нем, о нашей семье, которая когда-то была одной из самых влиятельных в этом городе. Крупицы воспоминаний, которые передавались из поколения в поколение перетекали ко мне. Мама повторяла раз за разом, словно стараясь, чтобы я запомнил.
Мамы не стало в девяностом. Мне — пять лет. Я сам вызвал скорую, я это умел, мама научила, на всякий случай. Равнодушная тётка забрала меня с собой и отвела туда, где чертовски много детей и совершенно нет любви. А всем так её хотелось, этой любви. К новенькой нянечке, которая могла и хотела дать тепло, тянулось столько рук, что она не выдержала и уволилась. Видеть чужую боль постоянно под силу не всякому. А меня перевели в другой детдом, потом в ещё один… В другом городе.
— Я Черкесов Богдан Львович, — упрямо
Я пробыл там три года. Да, точно, мне было восемь, когда всех мальчиков от семи до девяти лет выгнали в актовый зал, и выстроили шеренгой. Нас много было — самый большой детдом в городе.
— Наверное, усыновлять будут, — авторитетно сказал тот, что стоял справа от меня.
Я в сказки не верил — время было голодное, а больших детей всегда брали неохотно. Но оказывается, сказки бывают. В зал вошла женщина. Она была пожилой, но старухой её назвать язык бы не повернулся. Она была красива. От неё пахло так сладко, что у меня живот свело голодным спазмом — вспомнились булочки с ванилью, что нам пекли на праздники.
— Это четвёртый детдом за месяц, — озабоченно сказала женщина. Голос у неё был странным, то, что это акцент я узнал уже потом. — Наверное, мальчик уже не помнит свою фамилию…
Я сразу понял, что речь обо мне. Слова, вдолблённые мамой держались в детской голове на удивление крепко. Их было два брата. Два брата Черкесовых. Один смог уехать перед революцией, а второй пытался спасти любимую девушку и остался. Оказалось — навсегда, через несколько лет его расстреляли.
— Я, — громко сказал я, делая шаг вперёд из шеренги. — Я Черкесов Богдан Львович, у меня есть дом…
У женщины подкосились ноги, она едва не упала, я даже испугался, что она умрёт, потому что вспомнил вдруг — мама так умерла. Просто упала на кухне на пол. Бросился к ней, но даже не за неё испугался, а за то, что придётся здесь остаться. Детдомовская жизнь приучает к определённому эгоизму… сколько лет уже прошло? Почти тридцать. Теперь у меня все есть, и дом тоже. Тот самый.
Вышел из машины, стою курю. Дождик моросит, плевать — одно название. Сергей крутится вокруг со своим зонтом, что только раздражает, недовольно гоню его прочь. Мне нужно побыть наедине с домом. С громадой, окна которой теперь светятся.
— Холодно, — не унимается Сергей.
Ещё бы не холодно — конец октября. Но я не спешу, мне нравится проводить время вот так, глядя на свой дом. Домище. Возможно это три года в детдоме аукаются, но мне жизненно необходимо иметь свое, ничье больше, то, что ни с кем делить не придётся. Я курю, смотрю на парк. Мокрые голые ветки деревьев в жёлтом свете фонаря кажутся сюрреалистичными, мощеная камнем дорожка блестит от воды. Докуриваю, бросаю сигарету на землю — садовник утром уберёт, в конце концов я плачу ему зарплату за это, и своих барских замашек стыдиться не намерен.
Каменной дорожке лет двести, не меньше. Она была в ужасном состоянии, но её отреставрировали. Иду, чеканя шаг, прислушиваюсь к эху шагов, что разлетается по пустом парку. Дверь передо мной предупредительно открывается. Ей тоже много лет, настоящий мореный дуб, который к счастью не разглядели под слоем ужасной краски, которой её покрыли в советах, и лишь поэтому не украли.
Сброшенное пальто не успело долететь до пола, было поймано и определено в положенное ему место. Время — скоро рассвет, холодный и дождливый, но все мои люди уже привыкли к тому, что я живу вне графика. Сначала в душ, к тому времени, как я спущусь уже будет накрыт ужин.