Боги войны

Орехов Василий

— Фрицы драпают, командир!

В голове по-прежнему гудит, но любопытство побеждает. Распахиваю люк, подтягиваюсь — и точно, драпают, серые шинели мелькают уже в сотне метров за баррикадой. Даже пулемет бросили, чтобы бежать легче было. Повезло… могли ведь и «фаустами» приласкать, пока мы тут раскорячились.

А вот «Королевский тигр» уже никуда не спешит — стальная громадина замерла, по броне пляшут прозрачно-рыжие языки огня. Отбегался. Точка.

— Николаич, что там у нас?

— Правый ленивец начисто снесло, — докладывает, разогнувшись, мехвод. — Ну и следующий

каток расковыряло. В общем, товарищ майор, дня на два мы отвоевались.

Отвоевались… Я катаю это слово на языке, будто леденцовую конфету. Бой на этом участке затих, только с юга легкий теплый ветерок то и дело доносит заливистую трескотню выстрелов и тяжелое, солидное уханье пушек. Утром начштаба сказал, что наши соседи из 88-го тяжелотанкового полка прорвались к Рейхстагу. А мы — мы отвоевались!

— А я думаю, парни — совсем!

— Что «совсем»? — вскидывается Басечка.

— Совсем отвоевались.

— Так Николаич же сказал «дня на два»…

— Ну да, — киваю я. — А войны осталось и того меньше.

Басечка непонимающе смотрит на меня. Наконец до него доходит — он срывает с головы шлем, швыряет его куда-то вверх и начинает хохотать, звонко, заливисто, так, что бегущие мимо пехотинцы испуганно шарахаются в сторону.

— ОТ-ВОЕ-ВАЛИСЬ!!!

Сергей Чекмаев

ДОЛИНА РЖАВЫХ. ПРЕДБАННИК

Черт его знает, что там было раньше. Может, наша рембаза или армейский СПАМ напополам с пунктом сбора трофейной техники — иначе откуда бы там взялось столько немецкого или английского хлама? Полигон? Или даже целый танковый завод, укрытый в узкой долине от чужих глаз и чужих бомб. Сейчас никто уже и не помнит. Слишком мало осталось тех, кто помнит, и еще меньше тех, кто что-то помнит сам, а не с чужих слов.

После Удара Возмездия, когда полумертвый рейх сыпал горячими «фау» по наступающим дивизиям на Востоке и на Западе, ответный удар из-за океана выжег в центре Европы все, что еще шевелилось.

Возможно, все было не так, — и слепое серое небо повисло над миром совсем по другой причине, — и не из-за пляски взбесившихся атомов миллионы тонн пыли надолго, если не навсегда, спрятали Солнце, украли дождь и почти стерли разницу между ночью и днем.

Память об утерянном навсегда — слишком большая роскошь для горстки выживших и выживающих.

А свалка железных остовов в Долине Ржавых была для нас всем… Запчасти, боеприпасы, металл, масло, остатки дизтоплива и бензина в баках. Продуктовые пайки из НЗ кормили и нас, и соседей уже не первый год. И пока мы продолжали находить заветные схроны с едой и обмундированием, люди верили, что общине удастся протянуть еще немного, пока черный пепел сгоревшей планеты не осядет на землю. Пока не вернется дневной свет, чтобы можно было снова сеять. На этот раз — с надеждой, что хлеба все-таки взойдут.

Но очень скоро выяснилось, что не только наши облюбовали Долину. С противоположного конца, скрытого мглой пепельной завесы и проливными пылепадами,

на гигантскую свалку приходили поживиться и те, другие. На покрытых копотью угловатых танках. Сначала их по привычке звали «Гансами» да «фрицами», но потом прижилось наименование попроще.

За рычагами сожженных машин сидели обгоревшие до черноты скрюченные мертвецы. Живыми, в пыльном мареве, в бешеной танковой карусели их мало кто видел толком — вывалится неясная фигура из чадящей железной коробки и рванет на полусогнутых подальше от мясорубки. В оптику ни черта не разглядишь, а поднимать люки в бою — затея для безумцев.

Так и прозвали их — «черные».

Лейтенант Трегубов не верил в везение, форс или судьбу. Он знал, конечно, что в Силах самообороны его за глаза зовут Счастливчиком, но сам себя таковым не считал. Какое тут счастье, если на груди — две золотистые нашивки за ранения, если уже не раз приходилось гореть в искореженной броне и возвращаться из Долины на своих двоих, волоча на плечах раненых, ослепших танкистов. Живым из всех передряг выбрался, семь железных лошадок сменил, экипаж целиком — трижды… какое уж тут, к чертям, везение! Ненависть, злоба да накопившаяся в руках и под веками не проходящая уже столько месяцев усталость.

— Трегубов! К командиру!

Степан поднялся, подтянул ремни, взял планшетку. Экипаж, ремонтировавший поврежденный в недавнем бою каток, разом перестал стучать, лейтенант почти физически ощутил, как взгляды товарищей уперлись ему в спину: «Ну что там еще? Отдохнуть бы чуток, командир!»

Да, отдохнуть было бы очень кстати. Придавить часов десять на узкой казарменной койке или просто полежать на промасленном брезенте в дальнем углу ангара, чтобы не попасться на глаза зампотылу Клевко.

Но в роте «Тула», которой командовал Трегубов, осталось на ходу всего три танка, считай, уже не рота, а взвод. А приказы никто отменять не собирался — и значит, снова придется месить траками пыль за себя и за того парня, пока не восстановят подбитые машины или пока снабженцы не притащат из Долины несколько старых развалюх, пригодных для ремонта. Ну, а чтобы они смогли хотя бы на километр отползти от оборонительного вала, вылезти из-под спасительного зонтика артиллерийских самоходок — нужны танки, танки и еще раз танки. Прикрывать, сопровождать, защищать.

Замкнутый круг.

— Посмотрим еще, что там, — сказал Степан, ни к кому конкретно не обращаясь. — Миша! Останешься за старшего.

— Есть!

На улице пылевая поземка тащила вдоль дороги пепел, песок и целые кипы непонятного мусора. В здании штаба Трегубов на минуту задержался в сенях, как мог отряхнул штаны и сапоги. Силы самообороны — соединение добровольческое, не настоящая армия, но нельзя же являться к командиру неопрятным! Выше майора Коршунова по званию в общине не было никого, и по старому еще Уставу он считался старшим офицером. Конечно, на случай если черные пойдут на общий прорыв, Силы Долины организационно входили в Первую сводную дивизию ополчения, и где-то в одной из общин у Мертвого кряжа сидел полумифический комдив, верховный главнокомандующий…