Богатые бедные девушки
Шрифт:
– Запрещено! – восклицает хозяйка на кухне, которая занимает внушительную часть гостиной. От зоны отдыха её отделяют широкие стеклянные двери и два огромных горшка с карликовыми пальмами по обе стороны. На каждой висит гирлянда. – В этом доме запрещено произносить слово «старость» и все от него производные! Кто будет кофе? Кто чай? У меня есть домашний лимонад. Вкусный, но предупреждаю сразу: действует, как слабительное. Наверное, на лимоны в саду попала отрава, которой соседка обрабатывала свои деревья. Впрочем, не удивлюсь, если она это сделала специально!
–
– А мне кофе, – говорит Полина и снимает свой молочного цвета пиджак. – В этом доме ведь можно временно положить одежду на диван?
Терпеливо вздохнув, хозяйка засыпает кофейные зерна в кофемашину и прямо спрашивает:
– Ну, и? Мне клещами из вас вытягивать или сами расскажите, что стало причиной столь внезапного визита? Летний сезон начался всего пару дней назад. Вам что, не нашлось свободного номера в отеле?
– Рада, что ты не растеряла свое искрометное чувство юмора. Потому что без него мы все тут точно загнемся.
Полина садится на высокий стул у кухонного острова, пока я с любопытством разглядываю фотографии над камином. Они старые, большинство черно-белые. Кто на них запечатлен, мне неизвестно.
– Так и как же мне называть вас? – спрашиваю, направляясь к соседнему от Полины стулу. – Бабуля – запрещено. Может, тетя Клава?
– Какая я тебе тетя? Ещё и Клава!
– Но вас ведь так зовут.
– Деточка, – опускает она ладони на коричневую глянцевую поверхность каменной столешницы, – я оперная певица с международным именем…
– Ты была оперной певицей много лет назад, – вставляет Полина, устало поглядывая на мать.
– Мной восхищаются руководители мировых держав, я покорила сердца миллионов мужчин…
– Тобой восхищались, мама, – снова поправляет её Полина, подперев голову рукой, – как мужчины, так и женщины. И это было много лет назад.
– Память вечна. Особенно обо мне.
– Алоис Альцгеймер с вами бы поспорил, – говорю.
– Тьфу, ты! Бабкины гены налицо! Та постоянно умничала, и эта такая же.
– И всё же, как мне обращаться к вам?
– Я Клаудия. Запомни, деточка, не КлаВдия, а КлаУдия! – парирует моя родственница. – Знаешь, как облако на английском? Вот то же самое, только КлаУДИЯ! Попробуй-ка, потренируйся!
Смотрю на Полину, она понимает, что держусь я из последних сил, чтобы не засмеяться во весь голос.
– Как-как вы сказали? – веселюсь, хмурясь только для того, чтобы сдержать волну смеха.
– Ты что, уже своего Алоиса нашла, что ли? – закатывает глаза бабуля. – Только что ведь тебе сказала: КлаУДИЯ! Губы почти трубочкой и говори: КлаУДИЯ.
– Кла-а-аудия, – повторяю, глядя на её губы.
– КлаУДИЯ!
– Кла-а-аудия!
– Что за «кла-а-а»? Кла-кла! КлаУДИЯ!
– Мама, ну, хватит! – не выдерживает Полина. – Мы не в отпуск приехали, а насовсем!
– Что?! – вытаращивает КлаУДИЯ свои зеленые глаза. – Как это – вы сюда насовсем приехали? О чем речь? Я не понимаю!
– О том, что мы с Саванной переезжаем сюда. Это ведь тоже наш
Клаудия замирает на месте, её глаза в непонимании и шоке бегают туда-сюда. Ещё бы! Она с самого рождения живет в этом доме, заботится о нем и хранит память о своей семье. И вдруг с бухты-барахты на нее сваливается дочь, сбежавшая отсюда в восемнадцать лет. А ещё я – внучка её давно умершей сестры. Последний раз я была здесь в неосознанном возрасте.
Чихнув, Клаудия смахивает пальцами вьющуюся прядь с лица. Следом ещё один чих. И ещё.
– Вы заболели? – спрашиваю.
– Нет, Саванна, – отвечает Полина, вручив мне стакан воды, – моя мама чихает ровно три раза, когда что-то выводит её из себя. Она ведь не может позволить себе выплеснуть эмоции так, как это делают обычные люди. Проявление злости – признак слабохарактерности. Лучше деликатно чихнуть несколько раз и позволить правому веку нервно подергаться, чем дать волю своим чувствам.
– …Ясно, – удивленно смотрю на её мать, чье правое веко действительно дергается. – Буду знать.
Втянув носом воздух, Клаудия натягивает фальшивую улыбку и смотрит на нас с Полиной засиявшими вмиг глазами.
– Ну-ка, живо объясните мне, что здесь происходит? Хотя, подождите, – пятится она назад, опустив левую ладонь на свой лоб, – мне срочно нужно принять чудодейственное лекарство. Кто-нибудь желает?
Вопросительно смотрю на Полину, а она только закатывает глаза, ведь знает свою мать от и до.
– Домашнее и вкусное вино, – без привычной театральности в голосе объясняет Клаудия и как-то уж очень печально вынимает из шкафа три хрустальных бокала. – Ароматное и сладкое.
– М-м! – хлопаю в ладоши и с энтузиазмом гляжу на бабулю. – Домашнее вино! Как интересно! А оно, случаем, не обладает слабительным эффектом?
Глянув на меня устало, но при этом укоризненно, Клаудия поджимает губы и достает из винного шкафа пластиковую бутылку с красным, почти черным вином, переливает его в прозрачный графин из толстого стекла и громко ставит передо мной.
– Не беспокойся, деточка. До туалета добежать успеешь.
2
– То есть как это – у тебя ничего нет? Я не понимаю! Разве ты не преуспевающая бизнес-леди, которая меняет машины раз в год, живет в хоромах и путешествует со своим любимым мужем по всему свету?
– Мы развелись, мама, – сквозь зубы отвечает моя тетя. – Три года назад.
– Ну, я тебе сразу говорила, что он фуфло на палочке, но ты вздумала убежать с ним да ещё и двадцать с лишним лет терпеть его занудство! Ну, а я-то здесь при чем? Ты свою дорогу давно выбрала. Самостоятельной стала, обеспеченной.