Бог бабочек
Шрифт:
Лай сменяется басовитым ворчанием: пёс устал и смирился. Ты ещё пару минут пластилиново растягиваешь фразы и притворяешься, что тебе трудно выговорить «до понедельника» и «разумеется»; потом – наконец-то – прощаешься. Победоносно щёлкаешь пальцами; я всё ещё не могу уложить происходящее в голове.
– Ну вот, видишь: от собрания отбился! Сейчас напишу Ромашову. На Жилина только одно тут и подействовало бы – что я бухой… – (Набирая сообщение, искоса посматриваешь на меня). – Удивляешься ты, да? Раньше я поинтереснее блефовал?
– Да не в том дело. Это было очень… – (Смотрю
И почему-то – жутко. Как приступ хаотической одержимости. Актёрский, продуманно-контролируемый приступ; от этой контролируемости мне ещё больше не по себе. Лгать и играть ты умел всегда, и теперь я, как и раньше, не понимаю, восхищает меня этот твой спектакль или отталкивает.
Так или иначе, я никогда не видела, чтобы кто-то столь же убедительно притворялся пьяным. Полезный навык, если подумать.
– Но неплохо я его, да? – с очаровательным самодовольством хмыкаешь ты, по-кошачьи потягиваясь. – И купился ведь даже без сомнений… Эх, примитивный всё-таки тут народ. Ску-ка! – (Задумчиво накручиваешь на палец прядь моих волос). – Никого тут, видишь, особо и не возмущает такое… Все на выходных нажираются, но скрывают. Их тут всех почему-то быстро уносит, и так смешно смотреть, как они делают вид, что трезвые… А я не скрываю, что алкаш, вот и у Жилина никакого праведного гнева! Ты чего?
– Ничего. – (Вспоминаю дедушку – рядом с тобой это почему-то до странности легко, почти без боли. У него тоже были зелёные глаза и сложный характер. Он был военным лётчиком, но всегда рассказывал об армии совсем не то и не так – без этих неприглядных подробностей. Может, в воспитательных целях?..). – Рада, что сегодня ты дома. – (Поколебавшись, я осмеливаюсь коснуться твоей руки и немного погладить её нежное тепло. Улыбаешься, будто одобряя мою дерзость). – Не рада, что здесь так… принято.
– Ну, а чего ты хотела, Тихонова? Это тебе не универ. Тут каждый день напичкан абсурдом, и часто ты тупо не понимаешь, что делаешь… Не зачем, а именно что.
– Например, когда официально надо быть в двух местах одновременно? – вспоминаю твои рассказы.
– О, по сравнению много с чем это просто мелочь! Норма и классика. Меня давно не удивляет. И самое странное – разруливаются же как-то всегда эти ситуации! – (В злом и весёлом недоумении разводишь руками). – Потом, когда думаю об этом, сам не могу понять, как… Но бывает куда забавнее.
С той же жёсткой улыбкой смотришь, как пожилой мужчина возится в огороде у домишки напротив. Где-то в посёлке кричит петух; местная дама выходит из магазина у КПП, нагруженная пакетами. Тихая патриархальная безмятежность в духе «Георгик» Вергилия. Правда, у той безмятежности не было такой безысходно-страшной изнанки.
Пару раз ты рассказывал, какие замечания получал на строевых смотрах: не такая расчёска,
– И как ты всё это терпишь. Жизнь и в целом-то абсурдна, а если это ещё так старательно подкреплять…
– Да, это тяжко, – вздыхаешь. – Ты не представляешь, каково это – вообще не видеть смысла в том, что делаешь… Не можешь представить.
– Думаю, могу, – аккуратно возражаю я. – В последнее время и я вижу мало смысла в том, что делаю… В той же науке, допустим. Хотя масштаб, конечно, не такой, – добавляю, чтобы не обидеть тебя сопоставлением; ты наверняка скажешь, что я упрощаю.
Укалываешь меня взглядом.
– Даже не сравнивай, Тихонова! У тебя есть филология твоя – статейки всякие, конференции… Переводы. Детишки с английским. Ты не таскаешь с собой «Удостоверение на право самостоятельной работы», чтобы писать ручкой и пользоваться компьютером. Не выслушиваешь по десять идиотских инструктажей за сутки… О чём мы вообще?!
Возмущённо хмуришься; перечисляя, загибаешь пальцы, и я снова невольно засматриваюсь на них. Теперь мечты об их вкусе – уже не просто мечты… Вздрагиваю.
– Я имею в виду – в глобальном смысле. Я теряю… огонь. Интерес. Всё, что я делаю, делаю не столько из страсти, сколько из ответственности. Как будто… на автопилоте. Только с текстами не так.
С текстами – и со служением тебе.
Грустно усмехаешься.
– «Сколько было всего – но только всё мимо, помимо стихов из мира сего»?
– Твой Оксимирон?
Нечто на грани рэпа и философской поэзии – похоже на твои стихи. Более сложно и искушённо, менее эмоционально и искренне – но очень похоже. Когда-то я пробовала слушать его, чтобы лучше тебя понять, и в итоге впервые в жизни прониклась рэп-исполнителем. Кем-то из другого мира – как рыба, которой вдруг пришло в голову, что птицы по-своему красивы и их полёт не чужд плаванию.
– Да… Удивлён, что помнишь.
– Цитату не помню. Догадалась по стилю.
– Недурно! – (Беззвучно хлопаешь в ладоши, глядя на меня с чем-то, похожим на уважение. Только похожим – потому что уважение вряд ли бывает таким насмешливо-снисходительным). – Ну всё, Тихонова, ты сама подписала себе приговор! Сегодня мы слушаем «Горгород». Знаешь такой альбом у него?
– Знаю. Я его тебе тоже скачала.
Я привезла тебе жёсткий диск с фильмами, книгами и музыкой – чтобы разбавить беспросветность твоего, как ты выражаешься, мультимедийного голодания. Если погода здесь просто нестабильна, то Интернет стабильно-отвратителен. Безо всякой тревоги жду момента, когда мне придётся убедиться в этом самой: не пугает даже перспектива остаться совсем без связи с миром, пока я у тебя. Наоборот, есть в этом нечто обострённо правильное – будто я отрекаюсь от всего, что может хоть как-то меня от тебя отвлечь.