Бляж

Синиярв Алексей

— Я и говорю: бабы голову не теряют. Правильно. Они интуицией своей всё просчитывают. Это мужик безрассудный: помани его кудрявой, он и забыл про всё, летит-бежит, подштанники потерял. А она его — хуякс! Он-то, курдюк с крахмалом, думает, что победитель, а его скушали и хрящиков не оставили.

— Сопляжницы наши, слышь: ар раскручивают, что леденцами на базаре шинкуют.

— Ну и правильно. Капуста у черных есть? — есть, на тёток ее жалеют? — не жалеют. Да и вообще ары к бабью подлаживаются не нам чета. Еще поучиться надо. И не то что башлями тропочку мостят, а на пьедестал ее, как царицу.

— Да ладно-о, тоже мне. Блядво косоногое.

— Не надо, ванюша. Тётки тоже другой жизни

хотят попробовать. Красивой. С эффектами. А что ты ей? За титьку и под куст? Надо, чтоб брызги до солнца! чтоб она, корова, павлином ходила. Оттянуться народ на долгую зиму хочет? И правильно делает.

— Когда воротимся мы в Портленд, мы будем кротки, как овечки.

— Да шоркал я их, — внезапно признался Седой. — Чего там. Ниже среднего. Тройка с минусом. Что мама, что дочка.

— Горазд ты, дядя.

— От-та! Молодца!

— Так это тебя из санатория попёрли? Теперь понятно, откуда они тебя…

— Липнут ко мне бабы. Чего скрывать! У меня по этому поводу и тест заведен. Я им сразу про вставную челюсть сообщаю, чтоб только верных отобрать, а остальных предаю полнейшей эмансипации на все четыре веселых стороны.

— А в молодые годы, наверно, ой?

— Да не смотреть же на них. Скажу вам, однако, фердинандам, у меня в этих захолоустях знакомая была. Большой душевной силы женщина. Познакомился я с ней прозаическим образом. В Сочах. Помог мешок семушек поднести. И наехала коса на клевер. Ватерпас, значит, кордебалет и полная шизгара. Два дня, как дурни, без передыху шоркались. На третий укатила она до хаты. Все свои семечки отдала и ту-ту. Но адресок оставила. С пламенным пожеланием. Знаешь, как оно бывает. На обратном пути я уверенно беру билет до своего мурманского края и натурально еду. Еду, еду, и чем ближе ее край ридный, тем меня заводит больше. Будто будильник на ночь. А поезд, буквально, стоит там полминуты. И я сдергиваюсь, будто помешанный. Вещички цоп, прыг с подножки. Темень катакомбная. Мне проводница наказывает: ты, паря, бери такси, тут до станицы далеко, железная дорога это место по правому борту пропускает, да и шалят здесь с чужими. Ладусь. Предупрежден — вооружен. Сажусь в машину с шашачками, говорю васе: вези, дорогой, до милиции, прямёхонько к воротам ближе, чтоб не попиздили. Да я и сам, мол, мент, намекаю. На всякий пожарный. Долго ли, коротко ль, прибыли. У нее дом так, рядом от райотдела. Всё как объяснила. Хатенку нашел, стучусь. Уже как-то мне неуверенно, уже я по поезду, что по курским степям чешет, заскучал. Зашоворкались, щеколдами бряцают. Кто? что? станишники, маму вашу. Да вот такую мне надо. Смотрю — она. Чувствую — мимо, — мы вас не ждали. А куда я денусь? На каблучке не развернешься. Ночь на дворе. Дубинноголовым прикинулся, шарами не ворочаю. Тато-мамо, братья-сэстры. Вся семейка большая в сборе. Смотрят во все гляделки на дядьку. Покормили некошерной пищей, самогонки нацедили. Уложили на верандочке. Так и вот, — он щелкнул губами весьма похоже имитируя звук вылетевшей пробки. — Приходит по зиме бандероль. Смотрю обратный адрес. Край барбарисов и мимоз. Моя вцепилась, как в сберкнижку, я сама, я сама вскрою. Да на, Нюра, что ты. Там, понимаешь ли — цидуля. Но написано от мужского лица. Ты извини, дескать, мою жену, что приняли не так ласково. Чуешь? В общем орехов разных греческих и такого поселкового.

— От мужика написала!

— Ты смотри, какая умная баба.

— Большой нравственной культуры человек, я тебе сразу пообещал.

— И не ездил к ней?

— Как не ездил! Еще как ездил. Не один, филлипок, год катался. Как еду, так заеду. Но когда то было. Не одно Черное море с тех лет испарилось. Уже чисто исторический факт бурной юности.

— Любовь, — вздохнул Минька.

— Любовь —

это фальшивые деньги, — глубокомысленно сказал Лёлик.

— У нас в клубе кассирша… — сказал Маныч. — Сохла по Борьке. Электрик, в общем, клубовский. «А ты б могла все деньги взять?» — он ее спрашивает. — «А ты б женился, Борь?» — она ему. О! Это любовь так любовь.

— Что любовь? Цепляешься обычно за ту бабу, которая тебя полюбить откровенно не может, ты ей органически мимо. И вбухиваешь в нее здоровье, силушки, деньги, нервы, время, в ущерб всему, мимо рассудка, без правды, без разума, без смысла, без надежды, без малейшего! Любовь. Дерьмо на палке.

— Когда идет народный суд, — продекламировал Маныч, — гандон на палочке несут, впереди гармонь играет, сзади выблядка несут.

20

— Ну что, забрался к насте в палатку, ноги ее немытые? — спросил Маныч. — Идёт на бронзу?

— Откуда ты знаешь?

— Да она тут тобой интересовалась.

— Мне другое интересно… Рисовальник с ней, чего? действительно, ничего?

— Да нахера с козявками в носу, я ж говорил вам, придуркам. Зачем это умному человеку? К чему эта молодятина, когда есть молодящиеся? Учишь вас, учишь. Всё без толку. Не прощелкиваете котелками своими. Что с этих полудырок — одни понты, а вот тётечки, — да, умеют быть и благодарны хорошему человеку. Вон, учитесь, — Маныч показал на Седого.

— Семнадцатилетних нам не надо, — хохотнул Седой. — Так, годика двадцать два-двадцать три. Чтоб не говорила «який дядько вы колючий». Нам хоть овечья, была б душа человечья.

— Ты чего там зачитался?

— Трактат. О бороде.

— О Рисовальнике что ли?

— Исследование. О бороде.

— Хер ли о бороде? Вот тебе трактат. Филологический. Как богат русский наш язык: сколько производного от самого главного глагола. Тут начнешь и не кончишь. Поебать, да?

— Поёбывает, — радостно добавил Лелик.

— Да. Имеет доступ, ходит, и так, тихонечко, поёбывает аккуратненько.

— Подъебнулся!

— Ебаришко.

— С существительными подожди.

— Подъебнул.

— Наебал.

— Ага!

— Не просто обманул, а крепко, цинично, нахально.

— Съебал. Наебнуть.

— Вот уж действительно. Не просто, а кэ-эк…

— Эт точно!

— Наебнул, аж рожа по швам пошла.

— Заебал.

— Заебенил!

— Уебал.

— Ёбнул.

— Скажи вот: «стукнул», «ударил». Ну не то! Нет той силы. Чувства нет выраженного. А тут уж дал так дал! Всем понятно.

— Ебанидзе. У грузина подтибрил.

— Уебнулся.

— Уёбище.

— Страшней страшного. О, сказано. Жуть жутчайшая. Наверно, от — рубище, уродище, угробище.

— Ебанат.

— Да, шпиону у нас в Расее трудно.

— Оттенков, а?

— Великий и могучий. Нечего сказать.

— Вот диссертация. А то — борода… Херней-то страдать.

21

— Как поживаете?

— Нерегулярно, — ответил Седой.

— А что так?

— Сорокалетнюю жену на двух двадцатилетних не поменял.

— Так, с другой стороны, и требования возрастают, — сказал Маныч.

— С другой стороны не пользуемся — это привилегия южных народов. Держите, — Седой протянул бутылку коньяка. — У меня там пара кавунов. Под деревце положил. С утреца хорошо будет после сегодняшнего.

— Ну, — сказал Маныч, потирая руки. — Рассаживайтесь, товарищи дорогие. Присаживайтесь, прилёживайтесь. И не откладывая. Стаканы в руки.

— Нас упрашивать не надо.

— Артуша! Дорогой! Чтоб одеяло зонтиком стояло в девяносто шесть лет!

— С днем рождения.

— Присоединяюсь. Поздравляю. Желаю.