Бляж
Шрифт:
Короче, сами понимаете.
Кисели и компоты, поглощенные за полдником, за время игры дают себя знать обильным потовыделением и после каждого пятнадцатого мяча вся команда плюхается освежаться. Где опять-таки, дуркуя, можно ненароком похлопать по интересным местам.
В один из забегов в пляжную волну, нырнув слишком рьяно, Минька больно пропахал животом по дну и вынырнул с золотой цепочкой на носу, на которой болталось узкое обручальное кольцо и солидная печатка с черным камнем и кабалистическим знаком, выгравированном
— И цепь золотая! Чай дорого стоит, — подмигнув, сказал Маныч.
— Как солнце горит, — буркнул Минька.
Находка была подвергнута всестороннему анализу, после чего почесывая плоский живот, искатель приключений спрятал добычу в карман плавок, застегнув его предусмотрительно булавкой, что припасена у всех нас на случай судорог при далеких заплывах.
Свидетели находки, щедро приправив ситуацию юмором, шумно выразили неудовольствие своими неоцарапанными животами.
— Товарищи! — подмигнув нам, бросил призыв Маныч. — Давайте искать! Может еще найдем? Помните я в пиджаке? — напомнил он.
Еще в кабацкую бытность, как-то в перерывчике, утерев пот со лба, Маныч, засовывая платок в карман брюк, внезапно спохватился и, насторожив глаз, произнес: «Шуршит». Затем стал мять полу пиджака и приговаривать: «Кажись, денежки, а?»
Анекдот был в том, что почти новый манычевский пиджак был с фальшивыми карманами, то есть совершенно без карманов. Там, где у всех людей карманы, у него была только видимость. Клапана. Бывают и такие пиджаки. После нервного вспарывания подкладки тупым кабацким ножом, из пиджачных недр был извлечен червонец! Из другой же полы пиджака — прозаический рубль.
Феномен сей остался неразгадан.
В другой же раз, тоже в кабаке, собираясь домой и сматывая удлинители и шнуры, я обнаружил у колонки матерчатую черную сумку. В сумке была трехлитровая банка густой, словно масло, сметаны, и такая же банка домашнего творога. Кто пришел в кабак с этими банками, почему оставил на эстрадке, осталось неузнанным. Да мы и не узнавали. Зачем?
Находки, при желании, можно в любом месте найти. Даже в самом неожиданном.
Кто-то вспомнил, как бутылку портвейна в скверике на скамейке нашел, кто-то про кошелек с мятой трехрублевкой на автобусной остановке, кто-то байку про найденный лотерейный билет, естественно, на двадцать четвертую «Волгу». Маныч, которой с находками на «ты», рассказал про находку в коробке конфет.
— Пошел я в воскресный день прогуляться. Пивка кружечку пропустил, в магазинчик один-другой зашел, галантерею посмотрел, радиотовары, хлебца еще горячего купил, да решил по парку пройтись.
— Вот так всё и начинается, — оживился Седой. — Всякая хрень. Да-с, с хорошего и начинается.
— Денечек, как говорится, осень золотая, — продолжал Маныч. — Бабье лето. Настроение болдинское. Мечтаю о чем-то. Горбушку хрустящую отломил. К парку уже подхожу, что-то меня в аптеке привлекло, в переулке. Стою у витрины, разглядываю.
«У меня всё нормалёк там. Братан двоюродный, всё мужики свои. Уж пито-перепито. Мужики мне всегда — Санёк, чуть что — мы тут, не пропадешь. Я и попаду по-пьяни, так через два часа уже дома, еще и подвезут, понял? Свободно любому в лоб закатать могу. И ничего мне не будет».
А я, так краем уха слышу, но думаю-то о своём. О своём я думаю, о хорошем. Я расслабленный такой, всё мне по нраву сегодня. А те, что сзади, дальше базарят:
«Ну вон тому дятлу можешь?» «Которому?» «Да вон тому».
Тут меня по плечу кто-то, эге, мол. Я добродушно поворачиваюсь.
Ба-бац!!
Хуяк!
Здравствуй, асфальт!
Полежал маленько. А куда торопиться? Теперь-то уж точно некуда. Чувствую, кровушка закапала. Достал платочек, по лицу размазываю. Ну, вот тебе, ёбчика мать-то, сходил за хлебушком.
Посидел-посидел, тупо, помню, еще заметил, что каблуки на ботинках уже стоптаны совсем, в ремонт надо, встал, сумочку с хлебом с травки подобрал, да пошаркал домой, асфальт пачкая.
По тормозам рядом. Менты. Что? как? Меня на переднее сиденье, и газу по переулкам.
И, действительно, идут по дороге двое, друг за дружку держаться.
— Эти?
— Они.
Просимо до хаты, гости дорогие.
Приезжаем в отделение здешнее. Заводят этих деятелей. Распиздон, что меня приветил, так дружественно кому-то: а, мол, Вася, здорово. Меня на скамеечку у входа посадили, я кровку слизываю, а тут, буквально, еще один мент подошел. Амбалистая такая ряха. Молотобоец кубанский. Этот, мой-то, к нему с объятиями, а тот дверку в комнату открывает и заводит его. Дверку прикрыли.
Чего я здесь, думаю, Артушенька, сижу? какого доброго жду? домой надо шлепать, бодягу свинцовую на харю лепить. А то как бы самого, неровён час, на пятнадцать суток не закатали. У нас ведь как? Ягненок всегда виноват.
Слышу там, в комнате, будто шкаф упал. Выводят моего. Потускнел он что-то, не веселится больше. Расстроился что-то. Повели, руки за спину. Дежурный ко мне: «Заявление писать будете?» А чего не буду? буду. Написал.
Кособочу домой, размышляю, надо же, хороший же был день, настроение такое, а тут на тебе! Как нарочно. Не радуйся мол, свин, понапрасну.
Жена аж ахнула, когда дверь открыла. Понятное дело, я бы и сам на жопу присел: человек-человеком ушел, а является чучелин с харей расквашеной.
А по утру… Мало того, что физию по всем углам разнесло всеми цветами радуги. Губища, как у верблюда, вась-вась. Глаз грецким орехом. Нос набок, помидориной перезревшей. Рожа… Будто дети школьным глобусом в футбол гоняли. И это с одной-то плюхи!
Проходит дней там сколько-несколько.
Я на больничном, естественно. Сижу дома. Желтею потихоньку. Куда с таким телевизором?