Блестящая девочка
Шрифт:
Сукин сын. Флер вздернула подбородок.
— По крайней мере у меня не крестьянские манеры. — Она намеренно произнесла эту фразу на английском. На таком английском, на каком говорят в Индиане, на ясном, четком, презрительном.
Белинда задохнулась, но Алексей и бровью не повел. Медленно, не спеша он оглядел девочку с головы до ног, пытаясь найти недостатки или предательские признаки слабости. Она никогда не чувствовала себя крупнее и отвратительнее, чем сейчас. Но не сдавалась и смотрела ему прямо в глаза.
Белинда, стоя рядом с Флер, наблюдала
Это ее дочь. Сильная духом и удивительно красивая. Пусть Алексей сравнит ее со своим сыном.
Белинда ждала, что он увидит сходство, и абсолютно точно уловила нужный момент. Она все еще держала руки по бокам, в первый раз за долгое время почувствовав себя спокойно в его присутствии. Когда он наконец посмотрел в ее сторону, она послала ему короткую победную улыбку.
На Алексея смотрел Флинн, но юный, еще непорочный Флинн.
Только черты лица его были смягченными, преображенными, наделяя его дочь особенной красотой. У нее был такой же крупный нос большой, но красиво очерченный рот, высокий лоб. Даже разрез глаз его, и они были так же широко расставлены;
Ее собственным был их цвет: золотисто-зеленый. Ни слова не говоря, Алексей повернулся и вышел из комнаты.
Флер стояла у окна материнской спальни и наблюдала, как Алексей уезжает на «роллс-ройсе» с шофером. Серебристый автомобиль ровно скользнул по дорожке, потом проехал через железные ворота на рю де ля Бьенфезанс. Улица Благотворительности. Какое глупое название! Никакой благотворительностью здесь не пахнет.
Здесь живет ужасный человек, ненавидящий свою собственную плоть и кровь. Может быть, если бы она была маленькая и хорошенькая…
Но это смешно. Отцы должны любить дочерей, не важно, какие они на вид. Она посмотрела на Белинду, задремавшую на кровати, и подумала: может, пошуметь и разбудить ее? Чтобы не оставаться в одиночестве с этим тяжелым грузом в душе, становившимся тяжелее с каждой минутой. Но Белинда, свернувшаяся на кровати, казалась такой хрупкой, а ей предстояло выдержать еще и ужин.
Пора прекратить думать об ужасном поведении отца, или она снова расплачется, а ей уже семнадцать, стыдно лить слезы, она не дитя. Надев удобные мокасины, Флер вышла из спальни через гостиную матери в коридор. Несколько минут постояла, пытаясь сориентироваться, потом нашла лестницу, ведущую в сад. Когда глаза Флер привыкли к яркому солнечному свету, она заставила себя сосредоточиться на геометрически точно расположенных клумбах и кустах. В общем-то ей повезло, что ее отослали в монастырь.
Подумать только, ее воспитывал бы человек, который в такой аккуратности содержит сад! Монастырский сад гораздо лучше. Там и кошка может спать на клумбе. И не одна. Много кошек. Там растут сорняки, прыгают жабы и…
К черту, к черту, к черту. Она вытерла глаза рукавом свитера.
Ей же семнадцать, а она плачет как ребенок. Ну почему она такая глупая? Почему она ждала, что
Неужели надеялась, что он станет вести себя как мальчики из Шатильон-сюр-Сен? Неужели думала, что стоит ему взглянуть на нее, и он сразу упадет на колени и станет просить прощения?
Флер глубоко вздохнула, пытаясь отвлечься, и огляделась вокруг. Длинное строение в форме буквы Т тянулось за садом. Серое, каменное, как и сам дом. Но одноэтажное, без окон. Оно походило на просторный гараж, но вокруг него росли такие же ухоженные кусты и цветы. В последний раз она вытерла глаза и пошла по дорожке к этому зданию. Она обнаружила незапертую дверь и вошла.
Флер почувствовала себя так, будто оказалась внутри гигантской шкатулки с украшениями. Ничего подобного она никогда раньше не видела. Ошеломленная, она замерла и стала озираться. Пол из черного мрамора блестел, стены покрывал черный муар, а с потолка свисали светильники, которые превращали его в звездное ночное небо, как на картинах Ван Гога. Эти светильники соединялись в созвездия, и каждое созвездие освещало один из нескольких дюжин несказанной красоты автомобилей.
Машины так сверкали, что были похожи на старинные драгоценные камни: рубины, изумруды, аметисты, сапфиры. Некоторые стояли прямо на мраморном полу, но большинство из них — на платформах разной высоты. Казалось, кто-то взял горстку камней, подбросил в ночь, но они еще не успели упасть и замерли на полпути к земле.
На каждой машине была серебряная табличка с гравировкой.
Флер шла и шла, стуча каблуками по черному мрамору пола. «Изотта-фраскини», модель 8, 1932… «штутц-беркат», 1917… «роллс-ройс», Фантом-1, 1925… «мерседес-бенц-ССК», 1928… «испана-сюиза», модель 68, 1931… «бугатти-брешия», 1921… «бугатти», модель 13, 1912… «бугатти», модель 59, 1935… «бугатти», модель 35…
Она заметила, что у всех машин, собранных в центре этого строения, есть общий знак отличия: красный овал «Бугатти». Потом она заметила высокую, ярко освещенную платформу, ярче всех остальных. Но она пустовала. С любопытством Флер подошла прочесть табличку в углу платформы.
«Бугатти-роял», модель 41.
— "А он знает, что ты здесь?
Флер резко повернулась и увидела очень красивого мальчика, таких в своей жизни она никогда не встречала. Волосы его блестели, словно прекрасный желтый шелк, а черты лица были мелкие и очень нежные. На нем был выцветший зеленый пуловер и мятые хлопчатобумажные брюки с широким ковбойским ремнем.
Мальчик был маленького роста, его макушка едва доставала ей до подбородка; еще у него были тонкие, как у девочки, руки с длинными пальцами и ногтями, обкусанными до мяса. Даже со своего места Флер видела темные тени под его глазами, такими же синими, как первые весенние гиацинты.
— Ты кто? — спросила она, хотя сама знала ответ. Она узнала бы его где угодно, его лицо было слепком лица Белинды.
Старая горечь желчью поднялась к горлу.
Он принялся грызть остаток ногтя.