Блеск клинка
Шрифт:
Уильям увлеченно решал длинную задачу по морской перевозке груза, которая включала плату за вход в гавань и перевод турецких асперов в английские фунты. Он писал цифры четким разборчивым почерком на листах пергамента, которых у него всегда было достаточно. (Запасы пергамента у Пьера были столь ограничены, что он писал мелко в целях экономии). Когда Уильям на минутку вышел из класса по нужде, жадный студент, сидевший рядом с Пьером, украдкой спрятал в карман ценные свитки, которые были исписаны только с одной стороны. Учитель видел это, но ничего не сказал. Когда Уильям вернулся, он обнаружил пропажу. Он осмотрел класс
— Что случилось, лорд Стрейнж? — спросил учитель.
— Ничего, монах Джон, — ответил юноша. Он сел, играя своим пером будто это было оружие. В его черных глазах светилась ярость.
— Если все в порядке, лучше вернитесь к решению задачи, — продолжал монах. — Вы вчера много сделали и, вероятно, получите сегодня правильный ответ. Не забудьте вычесть из прибыли дань, которую придется заплатить гарнизону неверных в Херсонесе, — и он спокойно посмотрел на него сквозь очки, которые были еще такой редкостью во Франции, что многие люди считали их волшебными.
Пьер тоже видел кражу. Не изменяя выражения лица и продолжая писать, он поднял ногу под столом и изо всех сил нажал твердым каблуком на ногу воришки.
— Ай! — громко заорал испуганный парень. Монах снова поднял взгляд от своего большого фолианта.
— Ты заболел, Джеймс Бэрроу? Если ты болен, я пошлю за хирургом. Но если нет, ты не имеешь права мешать классу такими буйными выкриками.
Бэрроу потирал ногу под столом, глядя на Пьера.
— Отдай обратно! — угрожающе прошептал Пьер.
— Прошу прощения, монах Джон, — сказал Бэрроу, — кажется, меня укусила блоха.
— Это не блоха, — пробормотал Уильям. Пьер продолжал старательно писать.
Бэрроу понял, что он один против двоих. Сочетание положения Уильяма и роста Пьера — это было слишком для него. Он нагнулся и сделал вид, что нашел что-то на полу.
— Это твои, Уильям? — спросил он, небрежно бросив записи на стол. — Я только что нашел их на полу.
Англичанин кивнул.
— Ты оказал мне услугу, — сказал Уильям Пьеру после случившегося. — Я бы вызвал его на поединок, если бы узнал правду. Потом мой дядя побил бы меня независимо от того, выиграл я или проиграл. Он очень заботится о моей драгоценной шкуре. Кажется, он хочет, чтобы я стал священником.
— Ты бы победил, — сказал Пьер. — Бэрроу не умеет обращаться с саблей. Не люблю трусов.
Много раз за время учебы в Руане Уильям Стрейнж и Блэкмер скрещивал сабли с просто Пьером в дружеских тренировках, иногда под одобрительным взглядом гордого старого сэра Джона Тальбота, который не видел ничего неприличного в дружбе внучатого племянника с парнем из народа, особенно зная, что ему давал уроки воспитатель сына герцога Анжу.
Во время приходского праздника невинных младенцев зимой 1443 года, когда Уильяму и Пьеру исполнилось по девятнадцать лет, в Руане состоялся изумительный Праздник дураков. То была возможность расслабиться после церковной дисциплины, особенно для младших священнослужителей. Они, как и народ, радовались такой возможности. В этом году праздник обещал быть исключительным. Мягкое лето принесло щедрый урожай, и даже политическая погода казалась благоприятной. Широко распространились слухи, что перемирие, которое соблюдалось уже долгое время, вот-вот завершится
Англичане были особенно предупредительны по отношению к французам, а французы чрезвычайно вежливы по отношению к англичанам. Повсюду в Нормандии и Франции городские ворота долго оставались открытыми после захода солнца, как знак взаимного доверия и уважения. Если по обе стороны ворот и находились люди с острыми топорами, готовые одним ударом перерубить канаты и опустить тяжелые крепостные решетки, они не бросались в глаза и не имели официальных приказов.
Во время вечерни алтарь кафедрального собора сверкал сотнями свечей, но внимательный взгляд заметил бы, что это не чистые восковые свечи, которые излучали ясный священный свет перед мессой, а самые заурядные и дешевые сальные свечи, не священные и не красивые. Они дымили, оплывали и капали. Но никому не было до этого дела.
Люди столпились в церкви. Они были празднично одеты, говорили громко и все сразу, подшучивали над соседями, с шумом разгрызали зубами орехи и без конца жевали большие вкусные колбасы. Тут и там в приделах храма небольшие группы играли в кости и в карты. Женщины кормили грудных младенцев, торговцы забирались на скамьи, кричали через головы толпящихся вокруг людей, обсуждали подъем торговли и возможности дальнейшего процветания с наступлением мира. Время от времени неизвестно откуда возникала бутылка сидра или вина, ее чудесное появление встречали приветственными возгласами и моментально опорожняли ее.
В алтарной части молодой подьячий, облаченный как руанский епископ, пародировал святую службу. Разумеется, на нем не было епитрахили. Праздничная митра у него на голове была в два раза выше, чем следует. Она была изготовлена из позолоченного пергамента, сверкала фальшивыми драгоценностями и была украшена изображением осла. Праздник дураков посвящался Бегству в Египет, поэтому осел пользовался особой честью. Два ослиных уха выступали над неимоверно высоким головным убором, пародируя шапку епископа, форма которой символизировала Святой Дух, снизошедший на головы апостолов и даровавший им речь.
— Господь с вами! — воскликнул он глуповатым надтреснутым фальцетом и закричал по-ослиному: — Хейооо!
— И святой дух! — отвечали люди. — Хейооо! Хейооо! Хейооо!
В дополнение к фальшивому епископу, выбранному духовенством в качестве представителя церковной власти, люди выбрали Короля дураков. Он командовал праздником и следил за тем, чтобы никто не остался трезвым после шуточной службы в церкви.
На мостовой перед портиком собора люди танцевали, а высокая сводчатая арка была битком набита молодыми парочками, открыто выражающими свое восхищение друг другом.
Это был древний и почитаемый праздник. Ни у одного свидетеля явно нечестивых обрядов не шевельнулось в сознании сколь-нибудь нечестивой мысли. Праздник был разрешен во всех христианских странах, а во Франции его проведение даже поощрялось. Серьезным священникам вроде Изамбара оставалось надеяться, что ничего ужасного не произойдет, но им и в голову не приходило запретить праздник. Изамбар лично присматривал за свечами на алтаре, не разрешая зажигать хорошие свечи. Как и все, он пришел в собор и терпеливо наблюдал, незаметно пристроившись в уголке, как веселятся его священнослужители и его прихожане.