Блеск клинка
Шрифт:
Глава 35
Пьер отправился в Париж верхом, на более молодом и быстром коне, чем тот, которого подарила ему Клер. Конь Клер был средних лет и растолстел сверх всякой меры, а Пьер спешил. Жак Кер находился в Париже у короля; в эту зиму при дворе царило исключительное веселье. Именно там Кер сообщил Пьеру, что Геральдическая палата приняла окончательное решение о ратификации его титула.
— Если только вы не собираетесь отойти от дел и жить на свои доходы, — сказал ему министр, — что вы, насколько я понимаю, вполне можете сделать, я прошу вас подумать на досуге о продолжении службы у меня. После исчезновения де Кози я не в состоянии эффективно
Министру показалось, что предложение не произвело должного впечатления на новоиспеченного дворянина с блестящим Орлом на груди. Кер быстро добавил:
— Вы понимаете, я говорю не о должности секретаря, хотя де Кози однажды упомянул, что вы выполняете почти всю его работу. С моей стороны было бы прилично вызывать к себе с помощью маленького нефритового гонга бедного рыцаря, но не благородного графа, чей доход выше, чем у большинства наших графов. Я имел в виду ваше владение восточным языком и дипломатическое искусство, которое вы проявили в переговорах с Кантакузином. — Он захихикал, потирая руки. — Никакой платы лоцманам! Никаких подушных податей! Я искренне изумлен. Работа секретаря не соответствует вашим способностям, сэр Питер. Я хочу предложить вам дипломатический пост. Господь несомненно был на вашей стороне, когда вы разоблачили порочного Балта Оглы, но ваш собственный острый ум позволил перехитрить константинопольского посредника. — Вдруг министр остановился и строго сказал: — Вы меня не слушаете! Мое предложение сделало бы честь человеку, еще ничего не добившемуся. Неужели деньги и титулы так быстро вскружили вам голову, Пьер?
— Милорд, — ответил Пьер, покраснев до корней волос, — вы оказываете мне слишком большую честь. Я бы не постыдился являться по вызову нефритового гонга. Но признаюсь, что слушал вас только в пол-уха. Дело не в моей голове, а в моем сердце. — Он рассказал министру, почему спешил в Париж. — Я не стремился к ратификации титула, который предложил продать обратно сэру Теодору, и не радовался втайне успеху моей миссии, так как твердо уверен, что достиг успеха благодаря помощи провидения. И я не забыл сэра Джона, без которого ничего бы не сделал.
— Бог, и сэр Джон, и девушка-рабыня, и обезьянка — все помогли вам, сэр Питер. Я не преуменьшаю роль всех слагающих вашего успеха. Однако мое предложение остается в силе. И не отказывайтесь опрометчиво от своего титула. Честь трудно завоевать и легко потерять. Люди быстро привыкают к почестям и цепляются за них. Поверьте мне. Кому как не мне это знать. Мы снова обсудим ваши планы на будущее, когда ваш разум и ваше сердце примирятся друг с другом. Что касается дочери графа де ла Тур-Клермона, я ничего не знаю о ней кроме того, что написал сэру Джону: она удалилась в монастырь Порт-Рояль. Церковные дела не входят в мою юрисдикцию, хотя вас, возможно, заинтересует, что в Париже находится ваш друг. Монах-августинец Изамбар де ла Пьер спрашивал о вас не далее как вчера.
— Что отец Изамбар делает в Париже, милорд?
— Отец Изамбар, не прилагая каких-либо усилий, становится знаменитым. Он не питает честолюбивых помыслов в этом мире, но Церковь осыпает его почестями. Удивительно, что тех, кто выступал против Девы, преследуют неудачи, а те, кто был за нее, процветают. Николас Миди, читавший мрачную проповедь во время ее мук, умер от проказы. Епископ Бове, председательствовавший на суде, умер в середине карьеры, даже не получив сана архиепископа, которого домогался; ходят слухи о его посмертном отлучении от Церкви. Изамбар, которого против его воли вынудили быть официальным свидетелем ее смерти, теперь занимается пересмотром приговора Деве. Высшие сановники Церкви все время консультируются с ним. Говорят,
Глава 36
Маат, мирская сестра, вставала каждое утро за три часа до рассвета. Это было необходимо, потому что преподобная мать всегда вставала за два часа до рассвета. Лишний час — не такое большое время, чтобы разбудить мужа, накормить его, одеть и накормить трех здоровых мальчуганов, поесть самой, а затем поспешить через поля в монастырь Порт-Рояль.
Маат всегда сама проходила через ограду, открывая маленькую заднюю дверь с помощью большого старого железного ключа. Она носила его на поясе, как талисман. Благодаря ключу она пользовалась огромным авторитетом в деревне. Сегодня ключ с трудом повернулся в замерзшем замке.
Духовный день монахинь в Порт-Рояле начинался с заутрени, но физический день начинался с Маат и дьявольского стука ее деревянных башмаков, когда она шла по длинным коридорам в покои матери-настоятельницы монастыря. Ужасный шум шагов мирской сестры по древним каменным плитам сразу пробуждал монахинь, новообращенных, пансионерок, а также многочисленных служанок, поварих и уборщиц, чья помощь была необходима общине монастыря, насчитывавшей около двухсот женщин.
Церковный сан Мишель де Лангре, матери-настоятельницы, был высок и примерно соответствовал сану епископа.
Перед дверью покоев настоятельницы Маат должна была постучать, подождать немного, снять свои шумные башмаки и войти. Ей полагалось стереть пыль со стульев и стола настоятельницы, соблюдая осторожность, чтобы не смешать письма и бумаги, всегда лежавшие на столе аккуратными правильными стопками. Она протирала статую Святой Девы в нише и вставляла новую свечу в светильник у ног Девы. В зимние дни, такие, как этот, перед самым Святым Рождеством, она должна была зажечь от светильника тонкую свечку и разжечь торфяные брикеты, накануне вечером аккуратно сложенные перед камином, чтобы комната немного согрелась до того, как настоятельница встанет с постели. Маат часто казалось, что покои преподобной матери были самыми холодными в здании. Общая спальня монахинь помещалась прямо над кухней и была значительно уютнее.
Но все же спать рядом с мужем было еще уютнее. Никогда не замерзнешь. Однажды Маат действительно сказала что-то в этом роде настоятельнице. Это случилось во время особенно суровой зимы; Маат ожидала третьего ребенка. С грубой прямотой, показавшейся бы оскорбительной от кого угодно, кроме простой крестьянки, Маат противопоставила свою беременность, которой была очень рада и гордилась ею, бесплодному телу и одинокой кровати преподобной матери. Вместо выговора за дерзость, настоятельница мягко произнесла:
— Маат, ты отзываешься, если дети зовут тебя ночью? Когда ребенок, которого ты носишь, родится, разве ты не бросишь все и побежишь к нему, если он позовет?
— Конечно, госпожа настоятельница, — ответила Маат. — Любая мать поступит так. Она всегда слышит плач ребенка, даже глубокой ночью и несмотря на смертельную усталость.
Настоятельница с печальной улыбкой указала на Деву со Святым младенцем на руках в нише над скамеечкой для молитвы:
— Некоторые из нас слышат другой зов, Маат. Если тебе непонятно, скажи и я объясню подробнее.