Блеск клинка

Шуновер Лоренс

— Полиция не выносит приговоров. Это дело суда. Если вы не выдвигаете обвинения против сэра Теодора и графа, его отца, вряд ли кто-то другой сделает это, хотя все обстоятельства будут доложены великому герцогу. Сэр Теодор, вы свободны и можете забрать вашу бедную сестру домой.

Теодор повернулся к Пьеру:

— Плащ с кольчугой, который не защитил Стефанию, ваш; я подарил его вам. Могу я оставить его на борту вашего корабля?

Пьер грустно покачал головой:

— Я не вынесу его вида, сэр Теодор. Он будет мне вечным укором, что я разрешил ей быть моим проводником вместо того, чтобы отослать ее домой.

— Она хотела спасти вашу жизнь, Питер. И она сделала это, хотя не так, как собиралась. Ну хорошо,

мы погребем плащ вместе с сестрой.

Никто не удерживал его при выезде из дворца или из города. Он вернулся к отцу вместе со вторым греком и паланкином, подвешенным между двумя мулами, в котором находилось тело Стефании, завернутое в плащ.

Но его отец уже услышал новости от капитана полиции, который еще во время разговора был спешно отправлен в имение со значительным отрядом. Задолго до того, как сэр Теодор с его траурной ношей появился в замке, караван-сарай был окружен, проводники и сопровождающие арестованы и отправлены под конвоем в город. В караван-сарае остался лишь опытный чиновник, чтобы составить опись товаров, разгруженных с двадцати верблюдов.

Как только Теодор покинул комнату, шеф полиции сказал Пьеру:

— Мы целую неделю искали франка с вашей внешностью и знанием турецкого языка. Мы предприняли усилия, стараясь скрыть тот факт, что сам великий герцог Алексий разыскивает вас. Вы можете мне поверить, что мои люди — не пустозвоны. Но кто-то проговорился. Это не мог быть сам великий герцог, потому что более осторожного человека не существует. Я не могу догадаться, кто пустил слух, что человека, которого мы ищем, ждет великая честь. Однако слух распространился, и на меня обрушился поток светловолосых молодых франков, пытавшихся говорить по-турецки. Всех их звали Питерами. Все они говорили: «Нет Бога кроме Бога» и тому подобное, чтобы показать знание турецкого языка. Только один из них мог произнести более десятка фраз, которые любой моряк способен запомнить за одно-два плавания, но его волосы были покрашены. Вы говорите по-турецки лучше, чем большинство из нас, греков, и мне сообщили, что ваши волосы — настоящие. Полагают, что человек, которого мы ищем, получил рану в грудь. У вас есть такая рана?

— Да, сэр. Она почти зажила.

— Я рад, что она у вас есть. Но я так надоел великому герцогу с большим числом франков, что он приказал мне задержать следующего — я не арестую вас, юноша — под охраной на одну-две недели. Мы хотим убедиться, что его волосы — не крашеные. За это время они немного вырастут и тогда, если они окажутся черными у корней, значит мы имеем еще одного мошенника. Я надеюсь, что вы примете наше гостеприимство с той же любезностью, с какой мы его предлагаем.

Пьер едва верил своим ушам. Он был очень утомлен и на минуту забыл о хороших манерах.

— Я сыт по горло трапезундской охраной и защитой, — сказал он. — Если я вас правильно понял, вы продержите меня здесь, пока мои волосы не вырастут, и вы с великим герцогом не убедитесь, что они не крашеные. А за это время Балта Оглы убьет моих друзей! А генуэзцы уплывут на нашем корабле!

— Уплывут на вашем корабле? Я ничего не знаю об этом. Что касается Балта Оглы, я не имею права трогать его. Вы не понимаете положение нашей полиции, сэр. Мы слушаем; мы докладываем; но мы не действуем без приказа. В данный момент ваше письмо в руках Его Высочества, великого герцога. Он отлично читает и говорит по-французски. Может быть, ваше обвинение достаточно серьезно, чтобы действовать немедленно. Если он захочет увидеть вас, нас известят. Его несомненно заинтересовал наш разговор.

— Откуда он знает про наш разговор?

— Как я уже сказал вам, вы не понимаете полицию Трапезунда. Что произошло бы, если бы вы пришли к префекту одного из французских городов с природным умом, который вы и сэр Теодор продемонстрировали мне сегодня утром? Мне кажется, я знаю. Отряд солдат примчался

бы в замок принца; они ходили бы по полу в грязной обуви, плевали на ковры, и потащили бы человека в темницу. Потом, если бы он оказался невиновным, возникли бы ужасные неприятности. Мы здесь поступаем иначе. Клерк записал каждое слово нашего разговора. Он прочитает резюме ваших обвинений великому герцогу. Если Его Высочество проявит интерес, клерк прочитает все. Клерк обладает искусством стенографии — это одна из важных вещей, которым мы, греки, научились у римлян. — Пьер никогда не слышал о стенографии.

Шеф полиции сообщил ему также, что отряд людей был послан в лесной замок познакомиться с обстановкой в караван-сарае.

— Мы действуем очень спокойно и очень быстро, но очень осторожно. — Потом, обратившись к сэру Джону, он добавил через переводчика: — Мне сообщили, что в отличие от ваших обычных привычек, вы часто встречались с вашими генуэзскими конкурентами. Имеет ли это какое-либо отношение к опасениям вашего импульсивного друга, что они уплывут на вашем корабле?

Сэр Джон весело признался, что он продал корабль, чтобы добыть деньги для уплаты выкупа за Пьера.

Шеф полиции улыбнулся.

— Это необычно для людей — сознаваться в таком большом количестве преступлений сразу после завтрака, — заметил он. — Обычно нам приходится уговаривать их сознаться. Но сегодня понтийский дворянин сознается, что похитил франка с целью получения выкупа. Я ничего не знаю об этом, но франк не обвиняет его. Теперь французский капитан сознается, что похитил судно и продал его генуэзцам. Сэр Джон, если вы сумели убедить своих друзей-итальянцев, которым следовало бы пошевелить мозгами, что вы владелец «Святой Евлалии», вы теперь, безусловно, сумеете убедить их, что вы не ее владелец и получить судно обратно. Мой департамент не занимается коммерческими хитростями иностранцев — по крайней мере до тех пор, пока они не начнут драться друг с другом. Вы не можете продать краденые вещи, а потом прийти к полицейскому и попросить вернуть вам вещи. Обратитесь к юристу. Я, конечно, понимаю ваше положение и могу понять, почему вы так поступили. Но чтобы я лично не думал о генуэзцах, закон, который защищает вас, защищает и их. Во всяком случае, это не дело полицейского департамента.

— Инспекторы объявили судно непригодным к плаванью, — заметил сэр Джон. — Оно несколько раз подвергалось ревизиям. Я надеюсь, что они и далее будут считать его небезопасным.

— О, это совсем другое дело. В юрисдикцию моего департамента входит охрана жизней иностранцев. Вам надо было сразу упомянуть об этом. Совершенно ясно, что ни одному генуэзцу не будет позволено рисковать его драгоценной жизнью на борту судна с плохими мореходными качествами. Если ваша французская команда желает остаться на борту, чтобы приводить в действие насосы или чем там они занимаются, это их личное дело. Но вы убедили меня, что моя обязанность — не допускать генуэзцев на корабль, пока наши инспекторы не сочтут его безопасным. Это была счастливая мысль — предложить инспекторам осмотреть корабль, сэр Джон. Если генуэзцы не могут подняться на борт корабля, они не могут и уплыть на нем. А за это время, когда волосы вашего юного друга чуть-чуть вырастут, а может быть, даже раньше, осмелюсь предположить, что великий герцог примет вас также и поможет вам преодолеть эту трудность.

Пьер вспомнил изумление Стефании, когда он упомянул о красных туфлях Абу Аюба. Он решил ускорить встречу с Алексием, если это окажется в его силах.

— Я могу высказать обоснованную догадку, — произнес он, — кто пустил слухи обо мне. Я думаю, это сделал молодой человек, который очень любезно приблизился к моему столу в тот вечер в таверне. Могу я направить сообщение великому герцогу?

— Конечно.

— Тогда сообщите ему, что человек, который ищет меня, носит на голове упавшую звезду.