Блеск и будни

Стюарт Фред

Слегка приоткрылась дверь другой спальни, и из-за нее показалось черное лицо. Это была Сара, прачка, которая теперь вместе с кухаркой Корделией составляла всю женскую часть прислуги, оставшейся на плантации «Феарвью». Сара меняла простыни на кровати Шарлотты. Она посмотрела на Пинеаса, который спускался вниз по лестнице, и вспомнила искромсанный труп своего сына, Такера, который она увидела, когда Макнелли, надсмотрщик, вытащил его из бочки с гвоздями. Гвозди проткнули тело Такера в сотне мест, выкололи ему глаза.

Сара смотрела на своего бывшего хозяина ненавидящими

глазами человека, готового убить.

«Мне ужасно везет», — размышлял Пинеас, спускаясь по лестнице. Ферма «Карра» находилась от его особняка всего в четверти мили. Налетчики-янки могли с такой же легкостью сжечь особняк на плантации «Феарвью», но его дом, хотя и не в таком отличном состоянии, как до войны, — он провел пальцем по покрывшимся пылью деревянным перилам, — но сохранился. Он все еще представлял собой величественный символ аристократического образа жизни, который он обожал. «Если когда-нибудь янки переступит через порог, — думал он, — я своими руками…»

— Я слышал, как вы приехали прошлой ночью.

От неожиданности Пинеас вздрогнул, голос отвлек его от размышлений о возможных убийствах. Он уже спустился на последнюю ступеньку, когда увидел Клейтона, который ковылял на костылях из столовой. Но это был уже не лихой молодой офицер, которого он запомнил во время сражения у Булл Рана. Теперь он больше выглядел как отверженный. Его свитер домашней вязки был покрыт пятнами, брюки — одна брючина была приколота к поясу — грязные, сам он много дней не брился. Глаза подозрительно покраснели.

— Что ты говоришь? — переспросил тесть.

— Я слышал, когда вы вошли в дом. Слышал, как пели «Дикси». Вы были пьяны?

— Меня обижают эти слова, сэр. И я подозреваю, что пьянствуешь ты сам.

— Дни и ночи напролет, — ухмыльнулся Клейтон. — Когда сюда заявятся янки, мне достаточно будет дыхнуть на них, чтобы они сдохли. Все уже кончено, верно? Мы терпим поражение в войне.

— Пока что рано говорить об этом. И ты мог бы поздравить меня с возвращением.

Клейтон подавленно хихикнул.

— О, да. Я забыл. Добро пожаловать домой, сэр. Добро пожаловать на прекрасную плантацию «Феарвью». Вы слышали новости о моем отце?

— Да, мне очень жаль, Клейтон.

— О, нам всем очень жаль. Думаю, что и Джеффу Дэвису жаль, и генералу Ли. «За доблесть и мужество в битве у Булл Рана» — говорилось в письме. Его подписал сам Джефф Дэвис. Разве не впечатляюще? И знаете, как я поступил с медалью? Нет, вы, конечно, не можете знать этого. Вы находились в Европе. Я бросил ее в толчок. А знаете, что сделал с письмом Джеффа Дэвиса? Подтерся им.

Пинеас напрягся.

— Подтер себе ЗАДНИЦУ! — закричал Клейтон. — Наклал я на письмо Джеффа Дэвиса! Я готов наложить на всю проклятую Конфедерацию — вы слышите меня, СЭР? Вы слышите меня, генерал?Конфедерация — это ГОВНО!

— Если ты не возьмешь обратно эти мерзкие слова, — рассердился Пинеас, — то, видит Господь, я выгоню тебя из своего дома.

— Я не откажусь ни от единого слова. Я потерял ногу — во имя чего? Чтобы вы продолжали хлестать и убивать черномазых?

Именно ради этогоя лишился ноги? Именно из-за этого погиб мой отец? За это что ли воюет теперь мой брат? Считаю Заха дураком, что он ввязался в эту бойню. Я говорю — к такой-то матери Конфедерацию! К такой-то матери Славное Дело! К такой-то матери все остальное!

Он навзрыд заплакал. Пинеас подошел к нему и влепил ему сильную пощечину. Клейтон не устоял и упал на пол, костыли отлетели в сторону.

— Видит Бог, сэр, выматывайтесь из моего дома! Сейчас же!

Клейтон одновременно и смеялся и плакал.

— Пошла ваша Конфедерация к такой-то матери! В гробу я ее видел!

Тесть злобно пнул его ногой в живот. Клейтон взвыл от боли, а Пинеас перешагнул через него и вошел в столовую.

Сара наблюдала за происходившим со второго этажа и улыбалась.

— «О, хотел бы я оказаться в стране хлопка», — запел Клейтон и пополз по полу, пытаясь подобрать свои костыли. — Былые времена невозможно забыть…

Он схватил один костыль.

— Так, так, — проговорил он вслух, — одноногий должен найти себе новое жилище. Интересно, куда же мне податься?

Когда он подцепил второй костыль, в памяти всплыли сцены плотских удовольствий, и он вдруг понял, куда он уедет.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Пальцы двенадцатилетнего мальчика с поразительной быстротой бегали по клавишам, когда он с потрясающей виртуозностью исполнял «Революционный» этюд Шопена. Лиза сидела в скромной гостиной частной школы в Глочестере и с трудом верила своим глазам и ушам. Гавриил Кавана (Лиза дала ему фамилию Джека, поскольку не знала полного имени Мозеса; в списке рабов он значился — «сын Мозеса») рос красивым мальчиком с более светлой кожей, чем у отца. Но Лизу особенно поразил его музыкальный талант, когда она приехала на поезде в Бостон, а потом в экипаже добралась до рыбацкой деревушки в Глочестере. Миссис О'Гилви, надзирательница частной школы, отмечала в своих ежегодных отчетах, что она поощряла занятия этого мальчика музыкой по классу пианино. Но такое мастерство! Под бурными, темпераментными пассажами левой руки возникала мелодия, страстная и патетически величавая. Потом бравурный водопад звуков и заключительные волнующие звуки, рождающие образы Зевса, который мечет на мир громы и молнии. И тишина.

Мальчик посмотрел на Лизу, вставая из-за пианино. Он сгорал от любопытства, желая побольше узнать об этой прекрасной женщине, которую он впервые в жизни увидел полчаса назад.

— Гавриил, не знаю, что и сказать тебе, — заметила она, тоже поднимаясь. — Я и не представляла себе, что ты такой талантливый. Ты сыграл великолепно.

— Его учит польский джентльмен, который живет в Марблхед, — пояснила О'Гилви, седовласая дама. — Мистер Карасовский утверждает, что Гавриил — самый талантливый мальчик из всех детей, которых он учил. Он обладает также феноменальной памятью. Ему достаточно один раз на что-нибудь взглянуть, и он все запомнил.