Блеск и будни
Шрифт:
Самый прожженный политик Англии смотрел, как Сибил наливает чай из серебряного с чеканкой чайника. Бенджамин Дизраэли прикидывал в уме, чего она добивается. Они сидели в гостиной Понтефракт Хауза в Лондоне через три дня после сокрушительного для северян сражения на ручье Булл Ран близ города Манассас.
— Я глубоко признателен за ваш щедрый денежный взнос, — сказал Дизраэли, когда Сибил подала ему чашечку чая. — Считается, что тори является партией крупных земельных магнатов, но от миллионеров чрезвычайно
— Вы мне льстите, мистер Дизраэли, — отозвалась Сибил, глядя на худощавого, довольно сутулого мужчину с черной козлиной бородкой и сальными черными кудряшками, свисавшими с лысеющего черепа на лоб. — Но эта лесть приятна любой женщине.
— Я считаю, что лесть, даже если она неискренняя, является полезным орудием в жизни и совершенно обязательным средством для политических деятелей. В вашем же случае, поверьте мне, моя лесть совершенно искренна. Но я знаю также… — Он сделал паузу, отпил чая, изучающе глядя в лицо Сибил своими цепкими черными глазами, — …что прекрасные маркизы обычно не посылают чеки по тысяче фунтов политическим партиям из чисто альтруистических соображений.
Пятидесятисемилетний Дизраэли славился коварством и слыл скользким типом. Он не считался в полной мере «англичанином», это было любезной формой дать понять, что он еврей. Только три года назад открылся доступ нехристианам в палату общин, что, впрочем, не касалось Дизраэли, потому что еще мальчиком он был крещен по обряду англиканской церкви. Однако на более поздних этапах своей карьеры он голосовал вопреки установкам своей партии, идя на большой политический риск, чтобы снять запрет относительно нехристиан и тем самым дать возможность пройти в палату общин своему другу, барону Лионелю де Ротшильду. Он и стал первым иудеем, который, не изменяя своей религии, оказался в палате общин. Все это, а также то, что он писал романы, обеспечило ему репутацию «скользкого» человека — писать романы тоже считалось недостойным англичанина.
— Вы правы, мистер Дизраэли, — заметила она. — У меня имеются корыстные мотивы. Поскольку вы дорожите своим временем, разрешите мне объяснить их вам. — Она помолчала. — Кажется, кардинал де Рец сказал: «Нет ничего важнее в мире, чем данный решающий момент…»
— «…и умение правильно использовать этот момент является образцом поведения», — закончил Дизраэли цитату. Они оба с удовольствием отметили взаимную эрудицию. — В своей жизни я руководствуюсь и этим девизом.
— Думаю, что сейчас наступил именно такой «решающий момент» для меня и моего мужа. Короче говоря, мне хочется, чтобы мой муж занялся политической деятельностью. Конечно, у него есть недостатки, о которых вы, несомненно, знаете. Будучи бедным родственником де Веров, он не получил должного образования, хотя в течение нескольких последних лет он нанимал репетиторов, чтобы исправить этот
— Образование может оказаться слабым местом для политика. Невежество имеет в глазах избирателей определенную притягательную силу.
— Да, пожалуй. Но мой муж обладает рядом достоинств. Он хорошо известен — даже знаменит, если не скромничать. Он нравится английской общественности. Он молод и респектабелен. Он крупный землевладелец и чудовищно богат. Мне представляется, что он должен принять участие в управлении этой страной, но нуждается в руководстве — в политическом наставнике, если так можно выразиться. Осмелюсь предположить, что он нуждается в ком-то, подобном вам.
— Теперь льстите мне вы, леди Понтефракт. Но должен напомнить вам, что я возглавляю лояльную оппозицию Ее Величеству. Вам скорее следовало бы обратиться к лорду Пальмерстону, который смог бы вознаградить вашего мужа какой-нибудь подходящей государственной должностью.
— Но моему мужу импонируете вы,мистер Дизраэли. Он о вас самого высокого мнения и восхищается вашей концепцией «романтического торизма», когда Англией управляет аристократия, но такая аристократия, которая заботится о бедняках и неудачниках, аристократия с совестью.
Он поставил на столик свою чашечку.
— Вы восхищаете меня, леди Понтефракт, и я теперь испытываю еще большее желание познакомиться с вашим выдающимся мужем. Однако его частые поездки в Шотландию помешают серьезной политической карьере.
— Именно его частые поездки в Шотландию я и пытаюсь прекратить, — сухо заметила она.
Некоторое время он смотрел на нее молча. Потом рассмеялся, сначала тихо, а потом захохотал. Наконец вынул из кармана белый платок и вытер глаза.
— Ах, моя дорогая леди Понтефракт, — выдохнул он с присвистом, — вы мне очень нравитесь… чрезвычайно.
— Пожалуйста, мистер Дизраэли, называйте меня Сибил.
— А вы, дорогая Сибил, должны называть меня Диззи.
— Должен огорчить тебя, сынок, — сказал хирург. — Твоя бедренная кость раскрошена пулей, и если мы не отнимем эту ногу как можно скорее, то начнется гангрена.
Клейтон лежал на дощатом лежаке в переполненном больничном шатре, который был поставлен конфедератами рядом с полем сражения недалеко от Манассаса. Его тошнило от духоты и вони даже несмотря на нестерпимую боль в ноге.
— Нет, — прошептал он. — Пожалуйста, док, только не ногу…
— У нас нет выбора, сынок. Отнесите его в операционную палатку, — приказал он своему ассистенту. — Дайте ему виски, пусть напьется. Ампутацию проведем через час.
— Слушаюсь.
Доктор подошел к следующему раненому, а его ассистент дал знак двум санитарам, чтобы они подошли. Клейтон, всхлипывая, уставился на свое левое бедро, раздувшееся и побагровевшее.
— О, Господи, — пробормотал он. — Я останусь калекой… О, Господи, что скажет Шарлотта?