Блеф
Шрифт:
Около половины двенадцатого в редакционный кабинет Ковбоева влетел растерянный профессор Каммарион и, потрясши в воздухе номером «Южного Геральда», бессильно рухнул в кресло… Ковбоев и Кудри кинулись к профессору.
— Позор! Скандал! Я навсегда скомпрометирован! Прочтите! — И Каммарион ткнул в нос Ковбоева газетой.
Ковбоев осторожно взял лист в руки и сделал вид, что читает статью, содержание которой он уже отлично знал.
«Южный Геральд» помещал статью одного европейского астронома, ярого врага Каммариона,
«Разумеется, — писал он, — нельзя отрицать, что долгое сиденье под телескопом и злоупотребление сенсационной и фантастической литературой, а также и возраст, в котором самые выдержанные и зрелые люди начинают сдавать в сторону ребячливости, позволили уважаемому профессору Каммариону размечтаться на страницах «Нью-Таймса». У нас, в Европе, подобные функции принадлежат гг. писателям, но чтоб порядочный астроном мог дать свою подпись под такой статьёй, это не укладывается ни в какие рамки и может быть объяснено или научной безграмотностью или соответствующим вознаграждением от издательства падкой на дутые сенсации газеты, каковую из себя представляет «Нью-Таймс"».
— Вы видите! Вы видите, что вы наделали. О!.. Горе мне!.. Воспользоваться моими стеснёнными обстоятельствами и за доллары купить мой позор! О!.. — хрипел Каммарион, поминутно падая в обморок.
— Успокойтесь, успокойтесь, профессор!.. — суетился Кудри, — ради бога, успокойтесь, но они ещё могут прилететь, эти самые марсиане!
— Кому вы это говорите! — вскипел профессор. — Со мной обращаются, как с маленьким ребёнком. Вы думаете, я позволю себя дурачить! Они прилетят!.. Я пойду в суд, я буду жаловаться! Позор! Него…
На столе неистово захрустел телефон. Ковбоев включил громкоговоритель.
— Алло! Ковбоев? — послышался прерывистый голос Пильмса, — скорее за город… шесть километров к западу… Колоссальный аппарат сделал спуск. Безусловно — марсиане!.. Еду на гоночном авто… Жду.
Каммарион выпучил глаза и смотрел в рупор…
— Едемте, профессор, — хлопнул его по плечу Ковбоев, успевший отдать ряд приказаний и шлепком выводя профессора из транса, в который того бросило сообщение Пильмса.
А через 20 минут тысячи мальчишек махали экстренным выпуском «Нью-Таймса».
— Прилёт марсиан!
— Аэроплан!
— Шесть километров к западу!!!
— Сотрудник «Нью-Таймса» уже на месте!!!
— Прилёт марсиан!!! Марсиане!!!
9. Читатель! не будь доверчив, как нью-орлеанец
Среди табачного поля огромный поблескивающий аппарат. Низко пронёсся над землёй, спланировал, смолк и стоит, не подавая признаков жизни…
Через десять минут два гоночных автомобиля показались на шоссе, каждую минуту возникали на шоссе клубочки пыли, указывающие на прибытие всё новых и новых машин…
Через кочки вспаханного поля, ломая стебли табака, неслись, стремясь обогнать
Из первой подъехавшей к аппарату машины выскочил Генри Пильмс и гаркнул своему противнику:
— «Нью-Таймс» — первый!.. Всюду!.. Всегда!
Из второго авто вылез сухопарый рыжий джентльмен и критически взглянул на таинственный аппарат. Генри тем временем сделал несколько фотографических снимков.
— Алло! Эй! Как вас там! Выходите!
Сквозь толстое окно кабины мелькнуло бородатое лицо, и внутри аппарата что-то захрустело.
Генри отскочил, рыжий джентльмен стоял как вкопанный и только вдел в глаз монокль.
Тем временем вокруг аппарата сбилось порядочное кольцо автомобилей, и место спуска было окружено галдящей суетливой толпой:
— Страшно походит на аэроплан!
— Да это и есть аэроплан!
— Но какая необычайная конструкция!.. Он длинён уж очень!
— Нет винтов!!!
— Это металлический аппарат!
— Он на червячных полозьях!
— Ничем не пахнет.
— А вы не боитесь марсиан?
— Да это не марсиане.
— Бросьте! Но почему-то их не видно!
— Ой, внутри шум!
— А-а-а!!
Толпа с криками отхлынула прочь. Только некоторые отчаянные фотографы, пятясь, наводили свои камеры. Непосредственно у аппарата стояли Пильмс и рыжий.
В кабине поднялись жалюзи, и в просвете показались два коричневых голых человека со шлемами на головах, вроде респираторов.
При ближайшем рассмотрении оказалось, что они не голые, а затянуты в какую-то шерстяную прочную, похожую на войлок, ткань. Кое-где на этой оригинальной одежде виднелись крошечные застёжки.
Пять секунд гробового молчания. Один из марсиан осторожно снял шлем, открыв бородатое бледное лицо, и осторожно вдохнул воздух. Мгновенно лицо его прояснилось, показалась даже улыбка, и он помог своему соседу освободиться от его шлема. Перед толпой оказался другой бородач в очках.
— Люди!.. — пронеслось в толпе.
Слышалось хрустенье подоспевшего киноаппарата.
Прибывшие с любопытством осматривали толпу, всё ещё стоя на пороге кабины. Наконец, человек в очках поднял руку. И этот, оказывается, не только международный, а и межпланетный знак парламентёрства был мгновенно понят. Воцарилась тишина. Даже кино-оператор бросил ручку.
— Реол! — произнёс человек в очках, указывая пальцем на небо.
Его товарищ протянул руку внутрь кабины и, достав кусок бумаги, походившей на шёлк, развернул карту с двумя полушариями. Люди тотчас узнали этот изрезанный зелёными водянистыми бороздами рисунок.
— Марс! — завизжал стоящий на автомобильном сиденьи профессор Каммарион, падая в обстоятельный обморок.
— Марс! Марс!.. — понеслось в толпе.
— Реол! — ещё раз сказал гость из другого мира, тыча пальцем на карту.