БЛАТНОЙ
Шрифт:
— Была, говоришь, в курсе?
– переспросил задумчиво Левка.
– Что ж, пожалуй. Я сейчас припоминаю… С ней во время оккупации в Одессе одна история случилась… В общем, дело было так. У нее на малине был убит какой-то немец. Убит или отравлен - неважно, короче - сыграл в ящик. Полиция устроила там облаву и, конечно, замела Марго. Все думали, что она уже не вернется. Однако она через полгода вернулась - и снова, как ни в чем не бывало, начала крутить свои дела. И вот тогда-то впервые появился Копченый.
— Ты его встречал?
– поинтересовался
— Один раз, случайно, но слышал немало. В общем, он был связан с немцами, это ясно.
— А теперь…
— Теперь он в контакте с этими, - Левка усмехнулся, - с твоими террористами. А может, и еще с кем-нибудь… Разве их, таких, поймешь?
— Послушай, но ведь ты о «таких» как раз и мечтаешь, - заметил я.
– Почему ж ты Копченого тогда выпустил из рук?
— Нет, милый, - осклабился Левка, - я не о таких. Мне какой шпион нужен? Мне шпион нужен тихий, кроткий, запуганный. А этот турок… или - казак? В общем, этот тип…
— Ну, ясно, - сказал я, - он твоему идеалу не соответствует.
— Никак не соответствует!
— Да и вряд ли ты когда-нибудь этот идеал найдешь.
— Ох, не говори, - Левка скорбно потупился, сжал рот в куриную гузку.
– Я и сам иногда так думаю, но ведь жить без мечты нельзя. Надо же иметь хоть какие-нибудь идеалы!
Итак, я попал из огня да в полымя! Спасаясь от блатных передряг, приобщился к другим - политическим. Ища тишины и покоя, угодил в бендеровское подполье, в организацию террористов, причем в самый центр их, в самое гнездо.
И все осложнялось еще тем, что они считали меня «своим»!
Они считали меня своим и в качестве такового вполне могли использовать меня в конкретных делах, в текущей работе.
А работа у них была специфической! Чуть ли не каждый день доходили до меня слухи о деяниях бендеровцев - о растрелянных активистах, спаленных хатах, пущенных под откос поездах… Вот к этим самым диверсиям они могли теперь привлечь и меня. И, вероятно, поэтому медлили со мною, не спешили перебрасывать через границу.
Но даже и в этом случае, если бы меня наконец перебросили, даже и тогда я оставался бы в их руках… Париж был далек, и путь к нему - неясен. Скорее всего, я шел бы нелегально, «по цепочке», и Бог знает, где и когда бы эта «цепочка» пресеклась!
Люди эти приняли меня и ввели в свою организацию на основании письма Копченого. Но что он написал обо мне? Что именно? Как отрекомендовал? Какие дал им советы и инструкции? Все это было для меня полнейшей тайной.
Я жил здесь уже вторую неделю - томился ожиданием и не знал, как поступить, что делать. Ждать еще? Но сколько и до каких пор? А может, плюнуть на все, бежать отсюда и снова вернуться к блатным?
Я подумал так и сейчас же сообразил, что бендеровцы теперь не выпустят меня живым, не дадут уйти безнаказанно. Любая моя попытка к отступлению будет расценена как предательство…
Да и куда
Я как бы оказался в кольце… Надо было вырваться из него, искать хоть какой-нибудь выход! И, поразмыслив, я направился к Хозяину.
До этого я уже не раз беседовал с ним. И всегда выслушивал одно и то же: «Надо ждать». «Всему свое время». «Торопливость уместна только при ловле блох». Все это были пустые, ничего не значащие фразы. И вот теперь я решил наконец поговорить с ним начистоту: открыться ему, объяснить подробно, кто я и откуда и чего я хочу.
Уже подойдя к его двери (он жил надо мною на втором этаже), занеся руку для того, чтобы постучать, я вдруг замер, охваченный внезапным подозрением… А что, если все обстоит гораздо проще, чем я думаю? Проще - и страшней? Никакой я для них не «свой», они все обо мне знают - на основании того же письма! И придерживают меня здесь, исходя из каких-то особых соображений. Для чего-то, вероятно, я им надобен. Но для чего? Для чего?
Хозяйская комната была полна людьми; слоился дым, глухо дробились голоса. В тот самый момент, когда я вошел, Хозяин говорил о чем-то: я уловил отрывок фразы: «…В данных обстоятельствах это наш единственный вариант!» Затем он увидел меня и, прервав монолог, шагнул ко мне, уже издали протягивая руку для пожатия.
— Здравствуйте, здравствуйте, - проговорил он быстро, - вижу, догадываюсь, о чем вы хотите спросить.
— Ну, а если так, - сказал я, - может быть, вы мне сразу же и ответите?
— А вот это уже труднее, - наморщился он,- вообще должен сказать, голубчик, что вам не повезло: здесь сейчас начались такие сложности…
— Какие же?
– полюбопытствовал я.
— Всякие, - Хозяин задумчиво тронул усы.
– Политические и организационные. Давайте-ка так сделаем, - он посмотрел на меня из-под опущенных клочковатых бровей.
– Вечерком я к вам зайду, и мы все обсудим. Сейчас я, как видите, занят. Вы уж извините. Дела!
— Ничего, ничего, пожалуйста, - ответил я, отступая к дверям.
– Так, значит, вечерком?
— Да, - сказал он, - ждите.
Он пришел ко мне поздно ночью, я уже лежал, засыпая. Уселся со вздохом на постели - в ногах - и так помалкивал небольшое время. Видно было, что он сильно устал и издерган: лицо его осунулось, потемнело, под глазами крупно обозначились отечные мешки.
Я привстал и потянулся за папиросами. Мы закурили. Цедя сквозь усы синеватый дымок, Хозяин сказал погодя:
— Я вас раньше не посвящал в наши сложности. Может быть - напрасно… Словом, дела обстоят скверно! МГБ взялось за нас всерьез. Вы понимаете, что это значит?