Благой порыв

Конев Федор

– Ну, где твой комод? – спрашивает он.

А ее лицо совсем близко, потому что Анна шапку с его головы стягивает. Она удивленно смотрит на него, глаза голубые-голубые, а полные губы по-детски приоткрыты. Явно вспоминает, о каком комоде он спрашивает. Потом смеется, вспомнила.

– Сейчас покажу.

Он скидывает пальтишко, вешает в коридоре, который ведет в кухню. А вход в большую комнату прямо возле входной двери.

– Проходи.

В комнате низкая тахта, на стенах – репродукции в рамках. «Незнакомка» Крамского, «Над вечным покоем» Левитана. Старинный книжный

шкаф. Книг много и видно по переплетам – хорошие издания, дорогие. Комод стоит у окна. Это явно средневековое сооружение из мебельного гарнитура Гаргантюа. Он сросся с полом, похоже – корни пустил.

– Тут нужен взвод солдат, – рассудил Арсений. – Или танк.

– А кто поведет? Танк?

– Да я командир танка, гвардии сержант!

– А танк есть?

– Увы!

– Ну, вот видишь? А я так хотела перестановки. Комод – в угол, тахту – к окну.

– Перестановку хотела?

– Ну, да.

– Это же проще простого!

Стоявший возле комода стул с высокой спинкой Арсений перенес и поставил рядом с книжным шкафом.

– Ну, совсем другая обстановка! – оценил он свою работу.

– Гениально! – сказала Анна. – Пойдем пить чай.

На столе оказались остатки рыбного пирога. Так что плавленый сырок не понадобился, его запасливо положили в шкафчик. Вот за этим-то ужином и случился тот разговор, который надоумил Арсения Корнеева написать статью. Он и до этого баловался пером, в школе выпускал стенную газету, в армии сочинял письма девушкам своих приятелей. Получалось здорово, щемило душу. Правда, некоторые девушки сомневались в искренности: «Ты же книг не читаешь, откуда списал, Емеля?» А Емеля и впрямь двух слов связать не может, но чувства прямо-таки распирают парня, того гляди – лопнет. Что было делать?

И, конечно, никто не знал, что Арсений писал стихи. Это у него от родителя пошло. Мать рассказывала, что отец был деревенским гармонистом, его приглашали на свадьбы и вечеринки, на которых он играл танцы, но при озорном настроении мог выдать частушки. И рождались они тут же, на ходу, да про тех, кто присутствовал. Может статься, что и теперь живут в народе развеселые запевки отца – деревня Бобровка ими славилась, коль не на всю Россию, то ближние окрестности до самого города уж точно снабжала фольклорным материалом. Мать говорила, что еще до войны приезжали две женщины с блокнотами, чтобы записывать, но отец выдал им такие матерные припевки, что ученые люди отдельные слова постеснялись заносить чернильной ручкой на бумагу. А без этих слов отцова поэзия теряла соль.

И ершистость, видать, осталась от родителя, в двадцать два года погибшего на войне. Арсений в своих стихах страдал за народ и корил начальников за бездушие и тупость. За такие страсти можно было серьезно поплатиться, потому прятал стихи. Сам он к своему стихотворчеству относился усмешливо, поэта в себе не замечал, но и не писать не мог, над бумагой с пером отводил душу.

– О чем вы с Касьянычем говорите? – спросила Анна за ужином.

– Да как о чем? – удивился Арсений. – О чем угодно болтаем.

– Но ты же сказал, что он твой друг.

– И что?

– С другом не болтают о чем угодно.

– Думаешь?

– С

другом разговаривают.

– Ну, в общем, ты права.

– Он тебе рассказывал, за что его туда?

– Куда? – прикинулся наивным Арсений.

– За колючую проволоку, – пришлось пояснить Анне.

Арсений задумался. И молчал довольно долго, глядя в стол. Потом поднял на нее глаза и улыбнулся.

– Хочу посоветоваться с тобой.

– Ну что ж, пожалуйста. Я хорошая советчица.

– Вот и проверим.

– Проверяй. Я слушаю.

– Что, если я напишу письмо в ЦК?

– Куда? – не поверила своим ушам Анна. – Повтори.

– В Центральный Комитет КПСС. Лично товарища Брежнева спрошу.

– О чем?

– Большевики провозгласили: «Вся власть Советам!» Вся! И Советам! А руководит страной партия. Выходит, она захватила власть.

– Но советы же есть. Никто их не отменял.

– Я вырос в деревне. У нас был сельсовет. И какая у него власть? Никакая. А почему? Потому что вечно денег нет. Тротуар починить не было средств. А председателя выбирали, между прочим. Народ голосовал. Выходит, выбирали власть, которая ничего не может. Я потом интересовался сельсоветами, горсоветами, что они могут. Вывод один – ничего не могут. Они в полном подчинении райкомов, горкомов, обкомов. Секретари этих «комов» и есть власть, которую народ не выбирал.

– А Брежнев этого не знает?

– Знает, конечно.

– Так чего спрашивать, если знает?

– Он должен понять, что это неправильно.

– И что ты посоветуешь?

– Нужно вернуть всю власть Советам, значит – народу. Пусть он сам выбирает власть, следит за тем, как она работает, и помогает власти. Разве народ не хочет жить богато? Вот и дайте ему самому позаботиться о себе. Отойдите в сторону, не мешайте. Если нашему народу не мешать, он всего добьется. А то учат, учат…

– И ты подпишешься?

– Естественно.

– Вот и посадят тебя, Арсений. Или спрячут в сумасшедший дом.

– За что? Я не о себе пекусь.

– Выступаешь против партии.

– «Вся власть Советам!» – этот лозунг не я придумал, а Ленин Владимир Ильич. Понимаешь?

– Да я-то понимаю.

– Считаешь, затеял глупость?

– Да ну что ты, Арсений! Причем – глупость? Ты прав. Очень прав! Но письмо не посылай. Брежнев его не получит. Не дадут ему.

– Но молчать я не могу. Нельзя об этом молчать. Вот я, к примеру. Родился перед войной. Детство прошло в деревне. Что я видел вокруг? Нищету, голод, вдовьи слезы… Одни страдания видел.

Ее махонькие ладошки оказываются на его ладонях, широких, твердых, теплых. Он смотрит ей в глаза и говорит:

– Взошел бы на крест, только б не видеть…

И молоденькая Анна Ванеева, глядя ему в глаза и нисколько, ни одной клеткой своего существа не притворяясь, верила – взойдет. Да ведь и сама шагнула бы с ним в «геенну огненную» во спасение людей. Такой был настрой души Анны Ванеевой в ту давнюю пору. Теперь этого не понять…

– Глянешь вокруг – рай, – говорил Арсений. – Поля, леса, речка… А люди живут нищими. И так веками. И так по всей Руси. Почему?