Благодарность
Шрифт:
В ней сидели двое; а на облучке стройный кучерок, слегка избоченясь, изредка бодрил концом кнута коренную, которая то и дело вздрагивала и порывалась вперед;
пристяжные кокетливо беспокоились. Ярко-красная рубашка кучера свободно и легко обрисовывала его жидкие молодые члены, синий кафтанчик давно спал с одного плеча, а шляпа-гречневик была уж так забубенно посажена на чорные волосы, что едва-едва держалась на них. Изящный кучер был сам юный Поль. Один из седоков в статском платье, с курчавыми каштановыми волосами и огромным мрачным лицом,
Напомаженный и разодетый Цветков бегом выбежал из ворот и снял фуражку тем, которые сидели в телеге. Молодые люди отвечали ему поклонами. Потом, узнав Поля, он вскрикнул:
– Это вы сами? Каково! ха, ха, ха!
– Садитесь, барин, - отвечал Поль, показывая кнутом на облучок и стараясь сделать свой голос ямщичьим, - Не похоже, брат, не похоже!
– закричал ему помещик, - не умеешь ты поямщицки-то говорить!
Поль не без горечи возразил ему:
– Ты что ли умеешь? Ну, сиди там, молчи! Полезайте, Цветков... Дайте руку.
Цветков весело взлез. Поль избоченился, подтянул возжи и залихватски крикнул.
Тройка понеслась по мостовой, страшно стуча и обращая на себя всеобщее внимание.
Цветков, которого так и подбрасывало на облучке, улыбался и беспрестанно хватался за Крутоярова. Отставной прапорщик выходил из себя, крича: "Тише, тише!
Крутояров! Помилуй... весь бок избило... Полно! Крутояров!" - Но ничто не помогло:
Поль шумел и махал кнутом.
Студент несколько времени терпел и молчал, потом вдруг вскочил, схватил Поля за плечи и загудел ему на ухо.
– Стой, стой! не то я сейчас выскочу вон!
Поль захохотал и приостановил лошадей. Легкою рысцой добрались они до заставы.
– Эх, вы доморощенные!
– воскликнул он снова, когда под колесами стало мягко и в лицо им пахнуло вечерним ароматом полей.
– Ну, теперь пошел!
– заревел отставной прапорщик так, что Цветков испугался.
"Соколики-и!"
И тройка неслась, подымая пыль и ветер.
– Экая жизнь!
– думал Цветков.
– Не так кричишь, - тревожился помещик.
– Не так кричишь... Надо с прибаутками... "Ветер дует преужасный, ах мой миленький несчастный!.." аха! Давай мне возжи!
– Пошел прочь!
– возразил Поль сердито.
– Давай!...
– Не дам, пошел прочь!
И Поль ударил его по руке.
Отставной прапорщик отплатил ему толчком в спину. Взбешенный Поль хотел продолжать сражение, но студент угрюмо остановил его, примолвив:
– Кажется, тебе есть о чем другом подумать.
Поль ограничился одним резким проклятием, которое как и вся остальная его грубость совсем не согласовались ни с голосом его, ни с его grassaiement, ни с целым типом его особы.
Скоро, впрочем, минутная ссора была забыта, и все думали только о том, чтоб наслаждаться быстротою
Солнце начинало садиться, свежесть росла с каждым мигом, тележка легко катилась по луговой дороге, коренник-иноходец мерно и часто стучал звонким копытом, пристяжные вились, словно птички, как бы не чувствуя никакой тяжести.
Поль задумчиво поводил над ними кнутом, белокурый прапорщик и студент затянули простую русскую песню; Цветков игриво блаженствовал... Наконец они достигли стриженного сада и, обогнув его угол, Крутояров довершил свой подвиг диким воплем и пустил всю тройку вскачь, так что она пронесла их гораздо дальше крыльца.
Сбежавшиеся кучера взяли у них лошадей.
– Ничего нет хорошего в твоем иноходце, Осип, - заметил белокурый прапорщик одному из кучеров.
– Напрасно позорите, ваше благородие, лошадка...
– Ну, что с ним толковать, Осип!
– сказал Поль, - ступай, поводи их. Разве он смыслит в лошадях!
– Эх ты, чижик!
– вскричал, заскрежетав зубами, отставной прапорщик, - ты что ли смыслишь?
– Да уж побольше твоего! Ты разве не видал, как он бежит-то...
– Бежит, бежит! Да ты хоть кого запряги - побежит, когда кнутом будешь то и дело, то и дело!
– Нет, ваше благородие, - сказал Осип, который уж не мог владеть собой, - уж если вас, например, запречь, так хоть кнутовищем...
Все хохотали. Поль торжествовал.
– Осел, мужик!
– прошептал белокурый господин и направился к дому.
Поль с двумя гостями последовал его примеру.
На заднем балконе верхнего этажа, обращенном в сад, уж был накрыт стол для чая, и графинчик с ромом показывал, что Крутояров не был намерен вполовину праздновать мнимый день своего рожденья. Табак задымился, заклубился пар самовара, застучала посуда... После двух стаканов пунша, отставной прапорщик забыл свой урон и, дружески взяв Поля за руку, упрекал его в сквалыжничестве.
– Так-таки ничего и не поставишь? ни жженки, ни клико... ничего, таки ничего, Паша?
– Погоди еще!
– лукаво отвечал хозяин.
– Еще рано. Пойдем гулять на деревню, заставим баб плясать; а там уж за ужином...
Отставной студент, слыша это, повеселел и обратился к Цветкову.
– Вы давно, батюшка, кончили курс?
– спросил он его.
– Нет-с, не так давно... месяца с два.
– Ага! Ну-с, это хорошо! А куда-ж вы, батюшка, полагаете?
– То есть, насчет карьеры? Я полагаю в военную.
– Ага! Да, да. Это славно! Имеете состояние? Цветков ни под каким видом не ожидал такого вопроса и впопыхах счел нужным оцветить свою бедность.
– Нет... Видите ли... маменька моя, то есть матушка, имела сорок тысяч годового дохода, но я-с...
– Гм, - строго прервал студент, - мне нет дела до того, что имела ваша матушка, хотя я ее очень уважаю! Я спрашиваю о ваших собственных средствах...
Видно, никаких нет! Бедность, отец мой, не порок; скорей добродетель. Я тоже ничего не имею.