Благодарение. Предел
Шрифт:
Истягин глубоко надышался чистым, с морозцем, воздухом. Последнюю ночь один с детьми. Завтра начнется новая жизнь без фантастической блажи. Легко от предполагаемой определенности, хоть зажмуркой ходи, как в доме, с детства обжитом.
Но, уже засыпая, он вдруг почувствовал в своей душе дух вроде бы его, но все больше обособлявшийся с удивительной уверенностью. И будто наконец дух этот крупномасштабно осмелел и начал думать вслух:
«Современное просвещенное человечество сомневается в моем бытии. Но я был, когда современное человечество не предвиделось даже в черновых набросках Времени. Я есть и пребуду, когда современное человечество по вечному закону развития самозаменится новым,
Я бы мог рассказать о наступающей завтра новой фазе в жизни Антона Истягина, если бы не подходила очередь заняться его подрастающими детьми и еще теми, которых он сотворит с одной из трех женщин: Валентиной, Марфутой или Серафимой (пока сам не знает). Прощаясь с ним, знаю: Истягин доживает свою жизнь на здоровых началах — то есть вовремя освободит место молодым. Занятый созерцанием жизни молодых, я все же явлюсь к Антону Истягину перед тем, как он последний раз вздохнет и тело его навсегда успокоится. Но дух будет временами оживать в его детях и едва слышимым отзвуком — в моей необъятной памяти. На большее пусть Истягин не рассчитывает — поместилось в моей памяти все человечество со своей повседневностью и великими потрясениями, обыденными людьми и великими… Теперь ты, Антон, догадался, кто я такой, и я избавлен от пошлой необходимости представляться тебе, существу до судороги мнительному и бдительному, звонкому от внутренней пустоты. Если иногда ты ощутишь в себе какое-то непривычное дуновение, вроде бы из глубин времен, не учтенных наукой, то знай, что это я прошел где-то близко от тебя своим бессмертным путем».
Случилось это где-то около полуночи, и Антон Истягин сначала усмехнулся, а потом затревожился, опасаясь за свои твердые планы насчет ясной, без отлетов жизни. Уж не воскресала ли пора молодого шалопутства, когда в часы ночного бдения куда только не уносило воображение, в чьей только шкуре не побывал!
Однако, взвесив все, Истягин успокоился трезвым выводом: это противоречивый дух последний раз пошевелился, занимая в могилке место поудобнее, вздохнул и послушно замер.
Теперь начнется настоящая здоровая и ясная жизнь.
Покрутил приемник: по радио диктор какой-то далекой республики с акцентом говорил по-русски об очередном историческом событии. И это окончательно включило Истягина в привычную атмосферу жизни, где простых передач не было, а были только исторические.
Гусельское займище на Волге
1977
ПРЕДЕЛ
И хоть бесчувственному телу
Равно повсюду истлевать,
Но ближе к милому пределу
Мне все б хотелось почивать.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Толмачами прозвали их за диковинный дар вникать в тайну языков
Радуясь простору, Толмачевы разбегались по вольной земле безоглядочно, с веселой ошалелостью жеребят на первом вешнем выпасе.
Далекого предка Толмачевых обротало постоянство на Сулаке — восточный луговой берег азиатский, западный — европейский, гористый. Покорился Корней домовитой устали, предосенне-голубому покою в сердце. И загодя облюбовал веселый пригорок для вечного жительства. Как перед дальней дорогой к почившим предкам, сиживал он на камне, и в догоравшей вечерней заре выкруглившийся за Сулаком курган представлялся отрешенному взору калачом на хмелю.
Тут-то в лугах раздвоенной свечой затрепетал огонек, сине закудрявился над орешником тоненький дымок. Сухонький мужичок в белой рубахе клонил вербы одну к другой вершинами — мастерил шалаш. Косой, пологий, с подсевом дождь темно пятнал запыленные белобрысые головы ребятишек, и вокруг детвы летала баба на раздутом ветром подоле.
Толмачев подошел к телеге, суковатой, вроде шестопера, палкой постучал по колесу.
— Издалека ли шустрил… онучи развесить на ветру? — Корней раздувал тонкокрылый нос. — Уезжал бы… теснота… дышать нечем!
Мужик молчал печально-примиренно.
Толмачев совсем было решился впритайку сняться, кануть в неисхоженные дали к азиатам, но, поглядев в простодушные глаза новосела, обмяк: моргал тот, виноватясь, являя вековую терпеливость и уживчивость.
Фамилия мужичка Сынков вскоре примирила Толмачева с первым шабром.
И пошли за ними селиться на Сулаке своеобычные люди. От кочевой разбойной степи загораживались речкой да молитвами. За спиной лесистые горы с зелеными росплесками травостойных полян в долинах — туда, в дубовые уремы, сподручнее утечь в случае лихого аламана — конного набега из степи.
Пределом назвали свое селение русские, даже походя не проговорившись о сокрытой в сем слове тайне — пределом чего? Поиска ли плодородных земель? Размытые берега Сулака обнажали по срезу аршинный пласт чернозема. Предел ли отступления перед взвивавшимися над головой арканами? Или предел счастья? Ведь каждый привез верхом на коне или в телеге или за ручки привел молодую, обрюхатив ее в первую же ночь на вольной земле у колеса и потом, глядя на звезды, одну руку купая в осыпанном росой разнотравье, другой гладил тугой атлас нежно-прохладных женских щек.
Ташлой назвали татаро-монголы полоненный ими заречный край Предела. А когда силы уравновесились, стали называть богатое селение Предел-Ташлой. Народы полусмешались, как речная вода при впадении в море: уже чуток подсолилась, однако еще не прогоркла, храня пресный запах камыша. Полуразбойная щемящая тайна-краса кипела в смешении кровей. Собрались на Сулаке старики чубатые в картузах и бритые в тюбетейках и решили:
— Бог один, только вера разная. Вечно жить нам в мире, веру не трогать и нравы на смех не подымать.
И взялись татары расселяться вперемежку с русскими, мордвой и чувашами. Через каждые тридцать верст колокола с высоких церквей колыхали синеву отлогими волнами, а еще через тридцать — мечеть пронзала небо, и мулла напряженно тонкоголосил на заре, напоминая правоверным о короткой, в один конский порск, земной дороге и бесконечном блаженстве в раю, где вечно молодые жены и резвые скакуны.
Кругом Предел-Ташлы припали устами к Сулаку села с названиями на испуг или загадку: на левом берегу Татарский Сыромяс, на правом — Чувашский Сыромяс, а у выхода на степное раздолье мордовское Дракино, вроде кулака вздраченного, мол, сунься — двину, откинешь копыта на сторону. На самом же деле мордва спокойно и приветливо стояла на черноземе.